Я его останавливаю:
– Сообщите мне, ради Бога, что-нибудь о проекте автономии, принятом императором! Будьте великодушны! Обещаю хранить, как тайну судилища инквизиции, нарушение которой наказуется вечными муками.
– В таком случае я продолжу свое конфиденциальное сообщение. Вот программа, принятая императором:
«1. Царством Польским будет править наместник императора или вице-король. Будет совет министров и парламент, состоящий из двух палат.
2. Всё управление будет сосредоточено в руках этого правительства, за исключением дел, касающихся армии, дипломатии, таможни, общих финансов и железных дорог, имеющих стратегическое значение; эти дела останутся в ведении центральной власти.
3. Административные пререкания между Царством и Империей будут разрешаться Сенатом, заседающим в Петрограде, который объединит в себе функции нынешнего Государственного совета и нашей высшей кассационной инстанции; будет образован особый департамент Сената, с равным числом русских и польских сенаторов.
4. Присоединение австрийской и прусской частей Польши будет предусмотрено в следующих словах: „Если Бог дарует нашим войскам победу, то все поляки, которые сделаются подданными императора и короля, будут пользоваться благами изложенного выше государственного устройства“».
Оставляем Сазонова с Нератовым и отправляемся с Бьюкененом в свои посольства.
Вторник, 18 июля
Державы, наконец, сговорились коллективно просить Румынию примкнуть без дальнейших промедлений к их Союзу.
Генерал Алексеев установил 7 августа как крайний срок для выступления румынской армии.
Среда, 19 июля
У Луцка, на границе Волыни, русские теснят австро-германцев и захватили 13 000 пленных.
В Буковине русские передовые части переходят через Карпаты.
Четверг, 20 июля
Сегодня утром мы были вместе с Бьюкененом у Нератова; нас поразил его мрачный вид. Он говорит нам:
– У меня имеются серьезные основания опасаться, что мы вскоре лишимся Сазонова.
– В чем дело?
– Вы знаете, что против Сазонова давно ведется кампания, и вы знаете – кем. Его недавний успех по польскому вопросу теперь использовали против него. Из слов лица, очень ему преданного и вполне внушающего доверие, я заключаю, что его величество решил его отставить.
Если такой осторожный и сдержанный человек, как Нератов, так говорит, значит, нет никаких сомнений.
Мы оба, Бьюкенен и я, хорошо понимаем, какие это повлечет за собой последствия. Нам нечего совещаться.
Бьюкенен спрашивает:
– Не думаете ли вы, что господин Палеолог и я могли бы оказать некоторое влияние на решение вопроса об отставке Сазонова?
– Может быть.
– Но что же предпринять?
Чтобы иметь время собраться с мыслями, я прошу Нератова точно передать мне сообщенное ему неприятное известие.
– Лицо, передавшее мне это сообщение, – говорит он, – видело проект письма, которое его величество повелел приготовить. Оно изложено в лестном тоне, Сазонов освобождается от его обязанностей ввиду состояния его здоровья.
Я ухватываюсь за эти последние слова. Они могут, по-моему, служить законным поводом для вмешательства послов Франции и Англии. Затем тут же, за столом Нератова, я составляю текст телеграммы от Бьюкенена и от себя нашим военным миссиям в Могилев, предлагая им ознакомить с этими телеграммами министра двора. Вот их содержание:
«Мне сообщают, что Сазонов, по состоянию своего здоровья, подал прошение об отставке его величеству. Благоволите совершенно официально проверить у министра двора, насколько верно это известие.
Если это действительно так, то благоволите немедленно указать Фредериксу, что достаточно одного слова ободрения со стороны его величества, чтобы Сазонов сделал над собой новое усилие, которое дало бы ему возможность довести дело до конца.
Английский посол и я очень встревожены тем впечатлением, которое произведет в Германии отставка русского министра иностранных дел, ибо усталость его является недостаточным поводом для объяснения его ухода.
В наступающий решительный час войны всё, что рискует показаться изменением политики союзников, могло бы повести за собой самые неприятные последствия».
Нератов вполне одобряет телеграмму. Мы с Бьюкененом возвращаемся в посольство и отправляем телеграммы в Могилев.
Днем я узнаю из очень верного источника подробности интриги против Сазонова. Та, кто мне их сообщает, еще не знает, как далеко зашло дело; я же ей не сообщаю того, что мне известно. Но она говорит:
– Положение Сазонова сильно пошатнулось, он утратил доверие их величеств.
– Но что же ставится ему в вину?
– Его упрекают в неумении ладить со Штюрмером и в слишком большом умении ладить с Думой. Затем, его ненавидит Распутин, а этого достаточно.
– Значит, императрица и Штюрмер действуют вполне заодно?
– Да, вполне. Штюрмер большой хитрец; он уверил ее, что одна она может спасти Россию. И вот она сейчас и занята спасением России – для этого вчера вечером неожиданно уехала в Могилев.
Пятница, 21 июля
Наступление русских в Армении блестяще развивается. На черноморском побережье они заняли Вакси-Кебир к западу от Трапезунда, передовые части дошли до долины Келькит-Ирмак. Взятие Гюмюшхане отдает в их руки большую дорогу из Трапезунда на Эрзерум с разветвлением на Эрзинджан. Быстрым движением по долине Верхнего Евфрата они угрожают этому городу.
Суббота, 22 июля
Генерал Жанен и генерал Уильямс передали министру двора полученное ими сообщение. Вот ответ, полученный от генерала Жанена:
«Министр двора, хотя не во всем согласен с Сазоновым, уже указал императору на то, что его отставка при теперешних обстоятельствах произведет неблагоприятное впечатление. Император ответил, что чрезмерное утомление Сазонова, лишающее его сна и аппетита, не позволяет ему продолжать его работу; кроме того, его монаршее решение принято бесповоротно. Все-таки граф Фредерикс обещал показать императору подлинные телеграммы английского и французского послов, но он прибавил, что не просит его величество отвечать на них».
Сазонов еще в Финляндии; он вчера узнал о своей отставке. Он принял это известие спокойно и с достоинством, как этого можно было ожидать от него.
– В сущности, – сказал он, – его величество поступил правильно, отказавшись от моих услуг: слишком по многим вопросам я расходился со Штюрмером.
К вечеру Нератов сообщил мне по особому распоряжению его величества, что уход министра иностранных дел ни в чем не изменит внешней политики России.
Воскресенье, 23 июля
Сегодня в утренних газетах официально сообщается об отставке Сазонова[21] и о замене его Штюрмером. Комментариев в газете никаких.
Я обедаю сегодня в Царском Селе у великой княгини Марии Павловны вместе с княгиней Палей, Нарышкиной и свитой.
После обеда великая княгиня уводит меня в глубину сада, приглашает сесть около себя и беседует со мной.
– Вы не можете себе представить, как меня огорчает настоящее и как беспокоит будущее. Как, по вашему мнению, это произошло? Я вам расскажу то немногое, что знаю сама.
Мы сообщаем друг другу то, что мы знаем. Вот к чему мы приходим.
Император был вполне согласен с Сазоновым в вопросах внешней политики. Император разделял его взгляды и в польском вопросе и даже поручил ему написать манифест к польскому народу. По поводу внутренней политики Сазонову не приходилось высказывать своих либеральных взглядов, да и говорить он мог только как частный человек, а взгляды его самые умеренные. Он был в прекрасных отношениях с генералом Алексеевым. Поэтому наделавшую шуму отставку нельзя объяснить никакими явными причинами. Напрашивается, к сожалению, единственное объяснение, а именно: камарилья, орудием которой является Штюрмер, захотела захватить в свои руки Министерство иностранных дел. Распутин уже несколько недель как твердит: «Надоел мне этот Сазонов, надоел…» По настоянию императрицы Штюрмер отправился в Ставку просить отставки Сазонова. Императрица сама затем поспешила на помощь. Император уступил.
Великая княгиня, заканчивая беседу, спрашивает меня:
– Значит, у вас такое впечатление, что дела плохи?
– Да, очень нехороши. При французской монархии тоже однажды уволили под влиянием придворной клики прекрасных министров, это были Шуазель и Неккер. Ваше высочество знаете, что случилось потом…
На Волыни, при слиянии Липы и Стыри, армия генерала Сахарова разбила австро-германцев, взято в плен 12 000 человек.
Вторник, 25 июля
Я сегодня телеграфировал в Париж:
«По отношению к будущему я смотрю на создавшееся здесь положение так: я не предвижу никаких изменений, ни немедленных, ни в ближайшем будущем, во внешней политике России; заявление императора, переданное мне 22 июля Нератовым, внушает мне полную уверенность в настоящем времени. По всей вероятности, официальные действия императорской дипломатии будут продолжаться в прежнем направлении. Но следует ожидать появления в Министерстве иностранных дел новых лиц и иного настроения. Наши переговоры отныне не останутся тайной для некоторых германофильски настроенных лиц, которые, поддерживая косвенные связи с немецкой аристократией и финансовыми кругами и питая отвращение к либерализму и к демократии, являются полными сторонниками примирения с Германией.
В настоящее время эти лица могут действовать в желательном для них направлении только окольными путями и очень осторожно. Национальный подъем еще настолько велик, что играть в открытую для них невозможно. Но если через несколько месяцев, к началу зимы, наши военные успехи не оправдают наших надежд, если русская армия будет иметь больший успех, чем наша, тогда немецкая партия в Петрограде станет опасной благодаря поддержке со стороны своих сообщников в Министерстве иностранных дел».