Среда, 26 июля
В газетах сообщается, что бывший военный министр Сухомлинов перевезен из Петропавловской крепости в психиатрическую лечебницу вследствие нервного расстройства.
По моим сведениям, у него только неврастения. Впрочем, никто не верит такой мотивировке его перевода.
Четверг, 27 июля
Полковник Рудеану, румынский военный атташе в Пари же, заключил соглашение с делегатами союзных главных штабов. По этому соглашению Румыния обязуется выставить армию в 150 000 человек для немедленного нападения на болгар, одновременно должно начаться наступление Салоникской армии. Это соглашение, которым регулируются отношения между обеими группами войск, подписано 23 июля в Шантини.
Но вчера из секретного источника я узнал, что румынское правительство не только не думает немедленно выступить против Болгарии, а напротив, ведет тайные переговоры с царем Фердинандом. Это известие отчасти подтверждается телеграммой, полученной Бьюкененом от английского посланника в Бухаресте; из нее следует, что председатель румынского Совета министров никогда не допускал мысли о выступлении против Болгарии или даже об объявлении ей войны.
Пятница, 28 июля
Русский посол в Бухаресте Поклевский телеграфировал, что Брэтиану категорически отказывается выступить против Болгарии. Английский посланник сэр Джордж Барклай настаивает на необходимости для держав отказаться от требования наступления на Болгарию, иначе возможна «безвозвратная потеря надежды на содействие Румынии».
Бьюкенен и я обсуждаем этот вопрос с Нератовым. Он считает, что союзные державы должны требовать от Брэтиану исполнения требований, изложенных в конвенции Рудеану.
Бьюкенен поддерживает мнение Барклая. Я разделяю точку зрения Нератова.
Я напоминаю о всех жертвах, принесенных Францией для поддержки интересов союзников на Балканском полуострове:
– Французское общество, – говорю я, – никак не сможет понять наступления от Салоник без одновременного выступления на Дунае. Оно будет возмущено при мысли, что французские солдаты будут гибнуть в Македонии, для того чтобы дать возможность Румынии легче присоединить к себе Трансильванию. Я не великий знаток стратегии, но думаю, что Румынии самой было бы важно обезопасить себя от болгар, прежде чем заходить на север от Карпат. Что касается предположенных секретных переговоров между Бухарестом и Софией, то я уверен, что они ни к чему не приведут. Я был бы в отчаянии, если бы они удались; в таком случае, все болгарские силы обратились бы против Салоникской армии.
Нератов вполне со мной согласен.
Суббота, 29 июля
Русская армия одержала вчера крупную победу под Бродами в Галиции.
Сегодня днем у меня был с официальным визитом Штюрмер. Он, как всегда, слащав и церемонен. Он мне сказал, что, поручая ему Министерство иностранных дел, император предписал ему держаться той внешней политики, как и раньше, то есть действовать в полном единении с союзниками.
– Я особенно хочу, – говорит он, – быть заодно с правительством Республики, потому прошу вашего содействия и полного доверия с вашей стороны.
Я благодарю его за это пожелание, уверяю его в своем дружеском рвении к совместной работе и поздравляю со счастливым предзнаменованием – победой у Брод, при котором он начинает свою деятельность.
Затем я стараюсь навести его на объяснение о конечных целях его политики и о его взгляде на будущую судьбу Германии. Мне показалось, что у него смутное представление об этом вопросе, он даже, по-видимому, не знает личного мнения императора, но все же он произносит слова, которые я слышал несколько раз от государя:
– Никакой пощады, никакой милости для Германии!
Он прощается со мной, расточая приторные любезности. На пороге еще раз говорит:
– Никакой пощады, никакой милости Германии!
Воскресенье, 30 июля
Английское правительство просит русское правительство не настаивать на наступлении Румынии на Болгарию.
Меня спрашивает по этому поводу Нератов, и я повторяю ему те же доводы, что и третьего дня. Говорю, что я вообще не могу понять, зачем посылать 50 000 русских в Добруджу, если они там будут бездействовать, в то время как на Салоникскую армию будет направлен весь удар болгарских сил.
В течение дня Нератов сообщает мне, что генерал Алексеев не допустил бы посылки 50 000 русских в Добруджу, если задачей им не было бы поставлено немедленное наступление на Болгарию.
Понедельник, 31 июля
Русское наступление продолжается на фронте в 150 километров; русские войска на Волыни и в Галиции отбросили австро-германцев к Ковелю, Владимиру-Волынскому и Львову; захвачено 60 000 пленных. С начала этой крупной операции русские взяли в плен 345 000 человек.
В Армении турки, вытесненные из Эрдзинджана, бегут к Харпуту и Сивасу.
Вторник, 1 августа
Бриан телеграфирует мне:
«Я согласен с сэром Эдвардом Греем и генералом Жоффром, что мы в конце концов могли бы не требовать немедленного объявления войны Болгарии со стороны Румынии, потому что весьма вероятно, что немцы принудят болгар немедленно напасть на румын, и тогда русские части всегда успеют начать военные действия».
Но также вероятно, что румыны, не подготовившиеся к действиям к югу от Дуная, а сосредоточившие свои главные силы на Карпатах, подвергнутся опасному нападению со стороны болгар.
Четверг, 3 августа
У меня сегодня был Сазонов. Он приехал из Финляндии и вчера прощался с чинами Министерства иностранных дел.
Мы долго и дружественно беседуем с ним. Он такой, каким я и ожидал его видеть: полон спокойствия, достоинства, без малейшей горечи; он рад для себя лично, что освободился от тяжелых обязанностей, но он печалится и тревожится за будущее России.
Он подтверждает всё то, что я слышал об обстоятельствах его отставки.
– Императрица относится ко мне враждебно, – говорит он. – В течение года она не могла простить мне, что я умолял императора не брать на себя командования армией. Она так настаивала на моей отставке, что император в конце концов уступил. Но к чему этот скандал? К чему весь этот шум? Можно было легко найти повод для моей отставки в состоянии моего здоровья. Я самым лояльным образом пошел бы навстречу. Наконец, зачем же император принимал меня в последний раз так доверительно, так ласково?
С выражением глубокой печали он так резюмирует происшедшее:
– Император царствует, но правит императрица, инспирируемая Распутиным. Увы! Да хранит нас Бог!
Пятница, 4 августа
Я ездил сегодня один на автомобиле по дороге в Сестрорецк, вдоль северного побережья Кронштадтской бухты. Чистое голубое небо, яркое освещение, бесконечная даль горизонта, спокойствие и простор волн – всё это прекрасно способствует углублению в себя.
Я думаю о мрачных перспективах, создаваемых отставкой Сазонова. Будущее, более чем когда-либо, по прекрасному выражению Босюэ, кажется мне «ночью, полною загадок и мрака». Я допускаю отныне возможность выхода России из войны, и французское правительство должно иметь в виду эту возможность при своих политических и стратегических расчетах. Император Николай, конечно, останется верен союзу с нами, в этом я нисколько не сомневаюсь. Но ведь он не бессмертен. Сколько русских, и особенно в самой близкой к нему среде, втайне желают его исчезновения.
Что может произойти при смене царя? На этот счет у меня нет иллюзий: Россия тогда немедленно откажется от участия в войне. Разве не было тому прецедентов в истории? Могу ли я забыть, как во время Семилетней войны Петр III, только что вступив на престол, отказался от союза с Францией и позорно заключил мир с Фридрихом II? Я рассматриваю все возможности и все последствия допускаемой мной гипотезы. Несмотря на самое строгое отношение к себе и своим рассуждениям, я прихожу к убеждению, что моя уверенность в нашей окончательной победе остается непоколебимой.
Но одна мысль, мелькавшая несколько раз в моем уме, теперь твердо и уверенно укрепилась во мне как логический вывод из моих рассуждений. У меня было слишком упрощенное представление о нашей окончательной победе. Австрия и Германия обречены на поражение – в этом я твердо уверен. Но пока это случится, пройдет много времени, и чем больше его пройдет, тем слабее будет участие России в войне. Если же Россия не выдержит роли союзника до конца, если она раньше времени выйдет из рядов бойцов и станет жертвой революционного брожения, то она неизбежно отделит свои интересы от наших. Она тогда поставит себя в невозможность участвовать в плодах нашей победы, тогда она разделит поражение с нашими врагами.
Суббота, 5 августа
Генерал Алексеев, разделяя мнение генерала Жоффра и Бриана, согласен на то, чтобы удар румынской армии был направлен исключительно против Австрии; он согласен отложить действия против болгар; он считает, впрочем, что операции начнутся сами собой. Наконец, он настаивает на необходимости положить конец уверткам Брэтиану, назначив окончательный срок для выступления Румынии.
Воскресенье, 6 августа
Брэтиану по-прежнему оттягивает и торгуется; я считаю, что он еще надеется на непосредственное соглашение с Болгарией. Продолжая свою прежнюю игру, он приписывает промедление противодействию со стороны России. Следствием этого являются новые недоразумения между Парижем и Петроградом.
Сегодня утром мне было поручено сообщить императору телеграмму президента Республики. Она гласит:
«Я считаю своим долгом информировать Ваше Величество о том большом значении, которое французский генеральный штаб придает заключению соглашения с Румынией в самое ближайшее время. Румынская помощь была бы сейчас очень важной, так как враг не смог бы принять надлежащие меры, чтобы встретить угрозу именно с этой стороны. Но если эта помощь будет отсрочена, то она примет только второстепенный характер, поскольку враг будет заблаговременно информирован и соответствующим образом подготовится. Во вражеской коалиции австрийская армия представляет собой наиболее слабое звено. Если она будет исключена из военных операций, то эт