Сегодня снова завтракал у меня граф Маврикий Замойский, вскоре уезжающий в Стокгольм. Он горячий патриот, человек прямодушный, ума ясного и практического. Наша беседа продолжается часа два, мы говорим исключительно о Польше и об ее будущем.
Во всём, что он мне говорит или дает понять, я слышу отклик тех рассуждений, которые со времени отставки Сазонова страстно занимают польское общество в Петрограде, Москве и Киеве.
Всё возрастающее влияние среди правительственных кругов реакционной партии, без сомнения, отодвигает и усложняет разрешение польского вопроса. С одной стороны, несмотря на успехи русского оружия в Галиции, поляки уверены, что России не выйти победительницей из войны, и царский режим, которому приходится плохо уже теперь, готовится к соглашению с Германией и Австрией за счет Польши. Под влиянием этой мысли снова разгорается старая ненависть к России, к ней примешивается насмешливое презрение к русскому колоссу, слабость которого, его беспомощность и его нравственные и физические недостатки так ярко бросаются в глаза. Не доверяя России, они считают себя ничем не обязанными по отношению к ней. Все их надежды сосредоточены теперь на Англии и Франции; они при этом безмерно расширяют свои национальные требования. Автономия Польши под скипетром Романовых уже их не удовлетворяет: они хотят полной, абсолютной независимости и такого же восстановления польского государства; они успокоятся только тогда, когда их требования будут удовлетворены мирным конгрессом. Более чем когда-либо они не признают за царским правительством права возглавлять славянские народы, говорить от их имени и стоять во главе их исторической эволюции; русские должны наконец понять, что в отношении цивилизации поляки и чехи их сильно опередили.
Вторник, 15 августа
Многие русские, я сказал бы даже, большинство русских, настолько нравственно неуравновешенны, что они никогда не довольны тем, что у них есть, и ничем не могут насладиться до конца. Им постоянно нужно что-то новое, неожиданное, нужны всё более сильные ощущения, более сильные потрясения, удовольствия более острые. Отсюда их страсть к возбуждающим и наркотическим средствам, ненасытная жажда приключений и большой вкус к отступлениям от морали.
Как резюме беседы, внушившей мне эти мысли, я приведу грустное признание, которое Тургенев вкладывает в уста одной из своих героинь, очаровательной Анны Сергеевны Одинцовой:
«Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатичными людьми, отчего всё кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастье, чем действительным счастьем, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Или вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?» Ее собеседник отвечает: «Вы знаете поговорку: там хорошо, где нас нет…»
Среда, 16 августа
Между Днестром и Золотой Липой русские продвигаются вперед. Вчера они заняли Яблоницу.
Переговоры в Бухаресте почти закончены…
Пятница, 18 августа
Вчера в Бухаресте Брэтиану и посланники союзных правительств подписали договор о союзе.
В соответствии с условиями этого договора Франция, Великобритания, Италия и Россия гарантируют территориальную целостность Румынии; они также берут на себя обязательство признавать за ней право, когда будет подписан всеобщий мир, на Буковину (за исключением некоторых северных округов), на Трансильванию и на область Банат с Тимишоарой. Таким образом, Румыния увеличивает свои нынешние территории и население вдвое.
Румыния, со своей стороны, берет на себя обязательство объявить войну Австро-Венгрии и разорвать все экономические отношения с врагами ее новых союзников.
Военная конвенция прилагается к договору о союзе.
Эта конвенция предусматривает, что румынское верховное командование гарантирует атаковать австро-венгерские войска самое позднее к 28 августа.
Русское верховное командование, в свою очередь, берет на себя обязательство начать незамедлительно крупное наступление по всему австро-венгерскому фронту и особенно в Буковине, для того чтобы прикрыть мобилизацию и концентрацию румынских вооруженных сил. С этой же целью генеральные штабы союзников берут на себя обязательство начать крупное наступление Салоникской армии по всему македонскому фронту не позднее 20 августа.
История рассудит, правильно ли Брэтиану выбрал свой час. Что же касается меня, то я по-прежнему считаю, что из-за чрезмерной предосторожности и не в меру проявленной хитрости он уже упустил три случая, когда обстановка для Румынии складывалась намного благоприятнее, чем нынешняя.
Первый случай относится к началу сентября 1914 года, когда русские войска вошли в Лемберг. В то время Австрия и Венгрия, озадаченные развитием событий и находившиеся в полной растерянности, оказались совершенно неспособными защищать карпатский фронт; румыны обнаружили бы, что все дороги для них открыты.
Второй шанс для Румынии появился в мае 1915 года. В войну только что вступила Италия. В политическом и в военном плане Россия достигла пика своей мощи. В Афинах во главе правительства находился Венизелос. И Болгария все еще не определила свой дальнейший путь.
Третий и последний случай имел место два с половиной месяца назад, в начале крупного русского наступления, до того, как в Галицию и в Трансильванию подошли немецкие и турецкие подкрепления, и до того, как Гинденбург, Железный Маршал, сконцентрировал всю силу своего стратегического гения на Восточном фронте.
Но в практических действиях никогда не следует тратить время на ретроспективные гипотезы: они не законны и полезны только тогда, когда проливают свет на настоящее. С этой точки зрения очевидно, что уклончивая политика Брэтиану привела Румынию к гораздо более трудной и более опасной ситуации. Я также должен сказать, что Брэтиану виновен в том, что не была проведена надлежащая подготовка для координации русских армий, их снабжения и обеспечения их транспортом, а также для координации их действий с планом кампании на Балканах. Всё осталось на тех же местах, что и шесть месяцев назад, когда я беседовал с Филипеску.
Но, несмотря на всё это, присоединение Румынии к нашему союзу представляет собой событие большой важности не только для практических результатов нынешней войны, но также и для последующего развития французской политики в Восточной Европе.
Суббота, 19 августа
Я говорил в последнее время со многими лицами из различных лагерей. Резюмируя всё, что они заявили, или, может быть, еще больше то, о чем они умолчали, я прихожу к следующим выводам.
Без императора и без его ведома камарилья императрицы старается дать русской политике новую ориентацию, иначе говоря, подготовить примирение с Германией. Главная причина – боязнь, испытываемая реакционной партией при виде того, как Россия поддерживает тесные и длительные сношения с демократическими государствами Запада (я уже несколько раз приводил это соображение). Кроме того, имеет значение еще общность интересов – промышленных и торговых, которая связывала Германию и Россию до войны и которую нетерпеливо стремятся восстановить. Наконец, недавнее наступление русских войск на Двине доказало, что военное сопротивление Германии далеко еще не истощено. С другой стороны, победы, одержанные в Галиции и Армении, приучили к мысли, что выгоды от войны надо искать скорее в Австрии и Турции, чем в Германии.
Воскресенье, 20 августа
Салоникская армия под командованием генерала Саррайля, насчитывающая не менее 400 000 человек, готова сегодня начать наступление между реками Вардар и Струма, к северо-западу от города Сере. В соответствии с 3-й статьей Бухарестской военной конвенции эта операция призвана удерживать болгар на македонском фронте, чтобы обеспечить мобилизацию и концентрацию румынской армии.
Вторник, 22 августа
Бывший министр земледелия Кривошеин, несомненно, самый широкий и самый выдающийся ум среди либеральных империалистов, говорил мне как-то об упорном, непреодолимом сопротивлении императора, когда ему советовали способствовать эволюции царизма в направлении к парламентарной монархии; Кривошеин закончил свои слова следующей безнадежной фразой:
– Император останется навсегда учеником Победоносцева.
В самом деле, именно знаменитому обер-прокурору Святейшего синода, близкому сотруднику Александра III, Николай II обязан всем своим нравственным и политическим багажом. Выдающийся юрист, ученый богослов, фанатический поборник православия и самодержавия, Победоносцев вносил в защиту своих реакционных взглядов пламенную веру, экзальтированный патриотизм, глубокую и непреложную убежденность, широкое образование, редкую силу диалектики, наконец, – что покажется противоречием, – совершенную простоту и обаяние манер и речи. Самодержавие, православие и народность – этими тремя словами резюмировалась вся его программа, и он преследовал проведение ее с чрезвычайной суровостью, с великолепным презрением мешавших ему явлений действительности. Как и следовало ожидать, он проклинал «новый дух», демократические принципы, западный атеизм. Его упорное и ежедневно возобновлявшееся влияние наложило на податливый мозг Николая II несмываемую печать.
В 1896 году, то есть как раз тогда, когда он закончил политическое образование своего молодого монарха, Победоносцев выпустил книгу: «Мысли». Я только что ее дочитал и беру из нее следующие характерные соображения:
«Один из самых ложных политических принципов – принцип народного верховенства, идея, к несчастию, распространенная со времени Французской революции, что всякая власть приходит от народа, имеет источником народную волю… Величайшее из зол конституционного режима – образование министерств по парламентскому методу, основанному на количественном значении партии… Нельзя отделять тело от духа. Тело и дух живут единой нераздельной жизнью… Атеистическое государство – лишь утопия, так как атеизм есть отрицание государства. Религия – духовная сила, создающая право. Вот почему наихудшие враги общественного порядка никогда не упускают случая заявить, что религия – личное и частное дело каждого… Легкость, с какой дают себя увл