Сотни тысяч русских евреев проживают в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии и Бостоне. Общее количество евреев, разбросанных по всему земному шару, исчисляется в 12 500 000 человек; 5 300 000 в России и 2 200 000 в Соединенных Штатах. Помимо этих двух стран, большие еврейские общины можно обнаружить в Австро-Венгрии (2 250 000), Германии (615 000), Турции (485 000), Англии (445 000), Франции (345 000), Румынии (260 000) и в Голландии (115 000). Свою энергию и ум, богатство и влияние они эффективно используют для того, чтобы не дать погаснуть ненависти к царизму в Соединенных Штатах. Режим гонений евреев, введенный в 1791 году Екатериной II и подтвержденный и ужесточенный в 1882 году небезызвестными «законами Игнатьева», рассматривается американцами как одно из самых возмутительных беззаконий, которое когда-либо знала история человеческого общества. Я могу легко представить себе, что должен думать свободный янки, воспитанный в духе пристрастия к демократическому идеалу, в духе страстной приверженности и уважения к принципу личной инициативы, о ситуации, когда пять миллионов человеческих существ подверглись заточению, только в силу своих религиозных убеждений, в ограниченное территориальное пространство, где их чрезмерная скученность обрекает их на нищету. Что этот янки должен думать о такой ситуации, когда эти человеческие существа не могут владеть участком земли и культивировать его, когда они лишены всех общественных прав и когда даже их незначительные поступки находятся в поле зрения самоуправного контроля полиции, когда они живут в вечном страхе перед возможностью периодического погрома?
Мой американский коллега, Мари, сказал мне однажды: «Что более всего меня поражает в положении евреев в России, так это то, что их преследуют исключительно по причине их веры. Упреки в адрес их национальной принадлежности и экономические жалобы являются всего лишь предлогами. Доказательством этому служит то, что стоит только еврею отречься от иудейства и обратиться в православие, как с ним будут вести себя так же, как и с любым другим русским».
В 1904 году погромы в Кишиневе вызвали настолько сильное возмущение в Соединенных Штатах, что президент Рузвельт посчитал своим долгом заявить официальный протест, о котором русское общество даже сегодня поминает недобрым словом: «Преступления, – заявил Рузвельт, – иногда совершаются в такой чудовищной форме, что мы спрашиваем себя, не является ли нашей святой обязанностью выразить суровое порицание в адрес угнетателей и жалость в адрес жертв. Конечно, мы не можем вмешиваться, за исключением чрезвычайно серьезных случаев. Но в крайних случаях наше вмешательство вполне законно. Американский народ обязан выразить свое отвращение по поводу такой резни, какая, как он узнал, произошла в Кишиневе».
Четверг, 7 сентября
Ошибка, которую сделал Брэтиану, не признав конвенции Рудеану, и которую разделили с ним союзники, согласившись на это непризнание, начинает приносить свои плоды.
В то время как румынские войска продвигаются за Карпаты, занимая Брашов, Германштадт и Оршову, австро-болгары проникают в Добруджу и приближаются к Силистрии. Румынский корпус, застрявший на правом берегу Дуная в окрестностях Туртукая, понес даже серьезное поражение: он потерял около двенадцати тысяч человек и двести пушек.
При этом известии в Бухаресте заволновались, и волнение было тем сильнее, что неприятельские авионы уже три дня беспрерывно бомбардируют город.
Пятница, 8 сентября
Генерал Жоффр, основательно обеспокоенный опасностью, угрожающей Румынии, требует немедленной отправки 200 000 русских в Добруджу. Я энергично поддерживаю его просьбу перед Штюрмером, доказывая ему, что дело идет о всей политике Союза и самом исходе войны.
Он мне говорит:
– Во время моей недавней поездки в Могилев я обсуждал с генералом Алексеевым вопрос о возможности интенсификации наших операций против болгар. Генерал, конечно, понимает, какое огромное преимущество извлекли бы мы из скорого восстановления сообщений с Салониками, но он заявил мне, что ему не хватает на это сил. В самом деле, задача состоит не просто в отправлении 200 000 человек в Добруджу, задача в том, чтоб составить из этих 200 000 человек армию с офицерами, лошадьми, артиллерией и всеми необходимыми приспособлениями. Это составило бы пять корпусов армии, у нас их нет в резерве, значит, их надо было бы снять с фронта. А вы знаете, что на нашем фронте нет ни одного пункта, где сейчас не происходило бы боев. Генерал Алексеев ведет операции с тем большей энергией, что подходит зима. Так что я сомневаюсь, чтобы он согласился предложить царю отправить армию южнее Дуная. Подумайте только, сколько понадобилось бы времени, чтобы организовать и перебросить эту армию. Шесть недель по меньшей мере! Не было ли бы тяжкой ошибкой нейтрализовать таким образом 200 000 человек на такой дальний срок?
– А царь?.. Говорили вы с ним об этом?
– Царь согласен во всем с генералом Алексеевым.
– Вопрос достаточно серьезный, заслуживающий быть вновь рассмотренным. И я прошу вас настоять на этом перед царем, сообщив ему мои доводы.
– Я сегодня же доложу царю о нашем разговоре.
Суббота, 9 сентября
Русский финансист, по происхождению датчанин, поддерживающий непрерывные сношения со Швецией и, таким образом, всегда хорошо осведомленный о германском общественном мнении, сказал мне:
– Уже несколько недель Германия переживает общий кризис усталости и боязни. Никто больше не верит в молниеносную победу, которая доставит торжествующий мир. Одни только крайние пангерманисты притворяются, будто еще верят этому. Непреодолимое сопротивление французов у Вердена и продвижение русских в Галиции создали глубокое разочарование, которое не ослабевает. Начинают также поговаривать, что подводная война – ошибка и глупость, что она нисколько не мешает Франции и Англии получать продовольствие, что германские державы рискуют дождаться скоро от Соединенных Штатов объявления войны и проч. Наконец, экономические затруднения растут и бунты из-за продовольственных ограничений всё учащаются, в особенности в Северной Германии. Чтоб остановить этот кризис пессимизма, кайзер недавно назначил маршала Гинденбурга начальником главного штаба вместо генерала Фалькенхайна. Это назначение уже несколько подняло настроение. Теперь все надежды германского народа сосредоточены на спасителе Восточной Пруссии, победителе при Танненберге. Официозная пресса превозносит в льстивых выражениях благородство его характера, величие его концепций, гениальную виртуозность его маневров; она не боится равнять его с Мольтке, сравнивает с Фридрихом Великим. Полагают, что он пожелает немедленно оправдать это восторженное доверие. Так как невозможна никакая победа ни на русском фронте, ни на Западном, то предполагают, что он постарается отличиться в Румынии.
Вторник, 12 сентября
Княгиня Палей пригласила меня сегодня пообедать вместе с великой княгиней Марией Павловной.
Общество совершенно интимное, тем удобнее мне говорить с великой княгиней, которой я не видел со времени опалы Сазонова.
Мы возобновляем наш разговор в том пункте, на котором мы его прервали, и измеряем пройденный путь. Наши сведения сходятся: царица все больше вмешивается в общую политику, царь все меньше оказывает ей сопротивление.
– Так, например, – говорит мне великая княгиня, – царь не выносит Штюрмера; он знает, что тот неспособен и нечестен, он догадывается о его игре с царицей, и это его раздражает, потому что он не менее ревнив к своему авторитету по отношению к царице, чем по отношению ко всякому другому. Но у него не хватало мужества поддержать Сазонова, и он позволил навязать себе Штюрмера.
– При нем, значит, нет никого, кто открыл бы ему глаза?
– Никого… Вы знаете его приближенных!.. Старый Фредерикс говорит с ним откровеннее всех. Но он не имеет никакого влияния… Притом не думайте, что царь так нуждается в том, чтобы ему раскрыли глаза. Он очень хорошо знает свои заблуждения и ошибки. Его суждение всегда прямолинейно. Так, я уверена, что в настоящее время он горько упрекает себя за отставку Сазонова.
– Тогда почему он их допускает, эти заблуждения и ошибки? Ведь в конечном счете последствия падают прямо на него!
– Потому что он слаб, потому что у него не хватает энергии противиться требованиям и сценам царицы!.. И потом по другой причине, гораздо более серьезной: он фаталист. Когда дела идут плохо, он, вместо того чтобы так или иначе на это реагировать, внушает себе, что так хотел Бог, и предается воле Божьей!.. Я уже видела его в таком душевном состоянии после поражений в Маньчжурии и во время беспорядков 1905 года.
– Но разве он теперь в таком состоянии?
– Я боюсь, что он недалек от этого; я знаю, что он грустен, беспокоится, видя, что война бесплодно затягивается.
– Вы считаете его способным отказаться от борьбы и заключить мир?
– Нет, никогда, по крайней мере до тех пор, пока на русской территории будет хоть один неприятельский солдат. Он дал в этом клятву перед Богом и знает, что если он не сдержит этой клятвы, то рискует вечным спасением. Наконец, в нем есть глубокое чувство чести, и он не предаст своих союзников. В этом пункте он всегда будет непоколебим. Мне кажется, я уже вам говорила это: он скорее пойдет на смерть, чем подпишет позорный предательский мир…
Среда, 13 сентября
Генерал Жанен сообщает мне беседу, которую он имел позавчера в Могилеве с царем и которая, к несчастью, подтверждает то, что говорил мне Штюрмер пять дней тому назад.
Царь заявил ему, что он не в состоянии отправить 200 тысяч человек в Добруджу; он ссылается на то, что галицийские и азиатские войска понесли за последние недели тяжелые потери и он обязан послать им имеющиеся подкрепления. В заключение он просил генерала Жанена телеграфировать генералу Жоффру, что он настоятельно просит его предписать генералу Саррайлю более энергично действовать. Царь несколько раз повторял: «Это просьба, с которой я обращаюсь к генералу Жоффру».