Отставка Гучкова и его тревожный клич омрачают все лица. Тон, каким Милюков благодарит меня за оказанное ему содействие, показывает мне, что он тоже чувствует себя осужденным.
Уже несколько недель Временное правительство торопило Сазонова отправиться вступить в управление посольством в Лондоне. Он уклонялся, слишком основательно встревоженный тем, что оставлял на родине, и политикой, которую ему будут диктовать из Петрограда. По настоянию Милюкова он решается, наконец, отправиться в путь.
Мы уедем вместе завтра утром.
Британское адмиралтейство должно прислать в Берген курьерское сторожевое судно и два контрминоносца, чтобы перевезти нас в Шотландию.
Белоостров, среда, 16 мая
Приехав сегодня утром на Финляндский вокзал, я нахожу Сазонова у отведенного нам вагона. Он серьезным тоном заявляет мне:
– Все изменилось, я уже не еду с вами… Смотрите, читайте!
И он протягивает мне письмо, которое ему только что принесли, письмо, датированное этой самой ночью и которым князь Львов просит его отложить свой отъезд, так как Милюков подал в отставку.
– Я уезжаю, а вы остаетесь. Не символ ли это?
– Да, это конец целой политики… Присутствие Милюкова было последней гарантией верности нашей дипломатической традиции. Зачем бы я теперь поехал в Лондон?.. Я боюсь, что будущее скоро докажет господину Альберу Тома, какую он сделал ошибку, приняв так открыто сторону Совета против Милюкова.
Приход друзей, пришедших проститься со мной, положил конец нашей беседе.
Два французских социалистических депутата, Кашен и Мутэ, и два делегата английского социализма, О’Грэйди и Торн, входят в поезд; они пришли прямо из Таврического дворца, где провели всю ночь на совещании с Советом.
Поезд отходит в 7 часов 40 минут.
Хапаранда, четверг, 17 мая
Весь вчерашний день поезд проезжал по «тысячеозерной» Финляндии.
Как далеко от России мы почувствовали себя, лишь только переехали границу! Повсюду, в каждом городе, в самой незначительной деревушке вид домов с чистыми стеклами окон, со светло окрашенными решетчатыми ставнями, сверкающими плитами тротуаров, ухоженными оградами говорили о чистоте, порядке, экономии, чувстве комфорта и домашнего уюта. Под серым небом поля казались очаровательно свежими и разнообразными, в особенности под вечер, между Тавастгусом и Таммерфорсом. Молодая зелень лесов, возделанных полей и лугов; быстрые журчащие речки; прозрачные озера, отливающие темными отражениями.
Сегодня утром, возле Улеаборга, природа сделалась суровой. Снежные пятна испещряют тут и там бесплодную степь, на которой худосочные березы с трудом борются с неприветливым климатом. Речки быстрые, как поток, несут огромные льдины.
Кашен и Мутэ заходят побеседовать ко мне в вагон.
Мутэ, который с момента нашего отъезда из Петрограда был молчалив и озабочен, внезапно говорит мне:
– В сущности, русская революция права. Это не столько политическая, сколько интернациональная революция. Буржуазные, капиталистические, империалистические классы создали во всем мире страшный кризис, который они не способны разрешить. Мир может быть осуществлен только на основании принципов Интернационала. Мой вывод очень ясен; я думал об этом всю ночь: французские социалисты должны отправиться на конференцию в Стокгольм, чтобы добиться общего собрания Интернационала и подготовить общие основы мира.
Кашен возражает:
– Но если германская социал-демократия отвергнет приглашение Совета, это будет катастрофой для русской революции. И Франция будет вовлечена в эту катастрофу!
Мутэ возражает:
– Мы довольно долго оказывали кредит царизму; мы не должны скупиться на доверие новому режиму. А Совет нам заявил, что если Антанта пересмотрит лояльно свои цели войны, если у русской армии будет сознание, что она сражается отныне за искренно демократический мир, это вызовет во всей России великолепное национальное воодушевление, которое гарантирует нам победу.
Я стараюсь ему доказать, что это утверждение Совета не имеет значения, потому что Совет уже бессилен овладеть народными страстями, которые он разжег:
– Посмотрите, что происходит в Кронштадте и Шлиссельбурге, то есть в тридцати пяти верстах от Петрограда. В Кронштадте коммуна распоряжается городом и фортами; две трети офицеров убиты; сто двадцать офицеров до сих пор сидят под замком, а сто пятьдесят принуждены каждое утро подметать улицы. В Шлиссельбурге тоже распоряжается коммуна, но при помощи германских военнопленных, организовавших союз и предписывающих законы заводам. Перед этим недопустимым положением Совет остается бессильным. Я допускаю, в лучшем случае, что Керенскому удастся восстановить немного дисциплину в войсках и даже гальванизировать их. Но как, какими средствами сможет он реагировать на административную организацию, на аграрное движение, на финансовый кризис, на экономическую разруху, на повсеместное распространение забастовок, на успехи сепаратизма?.. Поистине на это не хватило бы Петра Великого.
Мутэ спрашивает меня:
– Так вы считаете, что русская армия впредь не способна ни на какое усилие?
– Я думаю, что русскую армию можно еще снова взять в руки и что она в состоянии будет даже скоро предпринять некоторые второстепенные операции. Но всякое интенсивное и длительное действие, всякое сильное и выдержанное наступление впредь невозможно для нее вследствие анархии внутри. Вот почему я не придаю значения национальному воодушевлению, которое обещал вам Совет; это пустой жест. Паломничество в Стокгольм не имело бы другого результата, кроме деморализации и разделения союзников.
Около половины первого дня поезд останавливается у нескольких ветхих бараков, среди пустынного и унылого пейзажа, залитого бурым светом, – это Торнео.
Пока производятся полицейские и таможенные формальности, Кашен говорит, указывая на красное знамя, развевающееся над вокзалом, – знамя, вылинявшее, поблекшее, изорванное:
– Нашим революционным друзьям следовало бы разориться на менее поношенное знамя для водружения на границе!
Мутэ, смеясь, замечает:
– Не говори о красном знамени, ты огорчаешь посла.
– Огорчить меня? Нисколько! Пусть русская революция примет какое угодно знамя, хотя бы даже черное, только бы это была эмблема силы и порядка. Но посмотрите на эту когда-то пурпурную тряпку. Это, действительно, символ новой России: грязная, расползающаяся кусками тряпка.
Река Торнео, служащая границей, еще покрыта льдом. Я перехожу ее пешком, следуя за санями, которые увозят мой багаж в Хапаранду.
Мрачная процессия двигается нам навстречу – это транспорт русских тяжелораненых, которые возвращаются из Германии через Швецию. Перевозочные средства, приготовленные для их приема, недостаточны. Поэтому сотни носилок стоят прямо на льду, а на них эти жалкие человеческие обломки трясутся под жидкими одеялами. Какое возвращение в отечество!.. Но найдут ли они отечество?
Последний раз оглядываясь назад, я повторяю пророчество, с которым деревенский дурачок, юродивый, произносит в конце «Бориса Годунова»: «Плачь, святая Россия, плачь! Ты погружаешься во тьму. Плачь, святая Россия, плачь! Ты скоро умрешь».
Указатель имен
Аджемов Моисей Сергеевич (1878–1953), кадет, депутат II–IV Государственной думы, комиссар Временного правительства в министерстве юстиции.
Адрианов Александр Александрович (1862–1917), московский градоначальник (1908–1915), генерал-майор Свиты.
Азеф Евно Фишелевич [Азиев Евгений Филиппович] (1869–1918), революционер, глава боевой организации эсеров, секретный сотрудник Департамента полиции.
Аксаков Иван Сергеевич (1823–1886), поэт, публицист, славянофил.
Аксаков Константин Сергеевич (1817–1860), публицист, поэт, историк, славянофил.
Акулина, см. Лаптинская Акулина Никитична.
Александр I (1777–1825), российский император (1801–1825).
Александр II (1818–1881), российский император (1855–1881).
Александр III (1845–1894), российский император (1881–1894).
Александра Федоровна (1872–1918), урожд. Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская, супруга Николая II, российская императрица (1896–1917).
Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918), генерал, начальник штаба Ставки (1915), Верховный главнокомандующий (1917).
Алексей (1904–1918), цесаревич.
Анастасия Николаевна (1901–1918), вел. княжна.
Анастасия (Стана) Николаевна (1868–1935), черногорская княжна из династии Петрович-Негош, вел. кн., супруга вел. кн. Николая Николаевича.
Андрей Владимирович (1879–1956), вел. кн., сын вел. кн. Владимира Александровича и Марии Павловны, внук Александра II, генерал-майор Свиты (1915).
Артамонов Леонид Константинович (1859–1932), генерал от инфантерии.
Бадмаев Петр Александрович (1849/51-1920), врач.
Базили Николай Александрович (1883–1963), дипломат, секретарь русского посольства в Париже (1908–1911), директор дипломатической канцелярии при Ставке (1917).
Балакирев Милий Алексеевич (1836–1910), композитор, пианист, дирижер.
Бальфур Артур Джеймс (1848–1930), премьер-министр Великобритании (с 1902), министр иностранных дел.
Барк Петр Львович (1869–1937), банкир, последний министр финансов Российской империи.
Барклай Джордж Хэд (1862–1921), британский дипломат, посланник в Румынии (1912–1919).
Безак Николай Николаевич (1867–1918), камергер, помощник статс-секретаря Государственного совета.
Белецкий Степан Петрович (1872/3-1918), директор Департамента полиции (1912–1915), товарищ министра внутренних дел (1915–1916).
Белосельская Сьюзен (1874–1934), урожд. Такер, княгиня, супруга С. К. Белосельского-Белозерского.
Белосельский-Белозерский Константин Эсперович (1843–1920), князь, генерал-адъютант Свиты Е. И. В.