жду Творцом и Его паствой; личного вдохновения, которое отказывается принять цепи церкви; наконец, и более всего, от идеи анархии, присущей русскому характеру. Внутренняя деятельность всех этих общин включает в себя все формы, все эксцессы, всё разнообразие проявления религиозных эмоций: самую высокую духовность и низменный материализм, экзальтацию души и уродование плоти, фанатизм и веру в чудеса, озарение и пророчество, экстазию и истерию, аскетизм и похоть.
Вера русского народа, будучи примерно такой, какой я только что описал, оказывается перед весьма неприятной дилеммой. Как же получается, что мужик с такой евангелистской духовностью позволяет себе быть виновным в совершении таких ужасных злодеяний, когда он находится в гневе? Убийства, истязания, поджог и воровство, которыми были отмечены беспорядки 1905 года, демонстрируют нам, что он способен на свершение таких же ужасных поступков, как и во времена Пугачева, или Ивана Грозного, или в любой другой период своей истории.
Мне кажется, что причина этого двоякая. Во-первых, абсолютное большинство русских остаются примитивными людьми, едва перешагнувшими ступень природного инстинкта. Они по-прежнему рабы собственных импульсов. Христианство только частично овладело их душами: оно ни в коем случае не тронуло их рассудка и в меньшей степени апеллирует к их сознанию, чем к их воображению и чувствам. Но также следует признать, что когда гнев мужика спадает, он сразу же вновь обретает христианскую кротость и смирение. Он рыдает над своими жертвами и заказывает обедни для отдохновения их душ. Он прилюдно признается в своих преступлениях, бьет себя в грудь и усаживается в дерюге на пепелище. Он кается и превосходит самого себя в искусстве произвести впечатление на окружающих.
Во-вторых, дело заключается в том, что Евангелие содержит множество заповедей, которые могут привести к пагубным последствиям, соответствующим нашей концепции современного государства. Притча о богатом, горящем в аду только потому, что он богат, в то время как Лазарь приник к груди Авраама, представляет собой опасный предмет для размышления простого ума русского пролетариата и крестьянства. Таким же образом, когда жизнь очень трудна и они ощущают всю жестокость своего социального положения, то они с удовольствием вспоминают, что именно Христос говорил: «Первый должен стать последним, последний – первым». Им также известны ужасные слова: «Я пришел, чтобы возжечь огонь на земле. Тем лучше, если она запылает!» Наконец, тенденция к коммунизму, которая заложена в глубине души каждого мужика, находит немало аргументов в свою пользу в галилейской программе. Толстой красноречиво интерпретирует Евангелие в «русском смысле», и он, не задумываясь, заявляет, что личная собственность несовместима с доктриной христианской религии, что каждый человек имеет право на плоды земные, также как и право на солнечные лучи, и что земля должна полностью принадлежать тем, кто обрабатывает ее.
Вторник, 12 января
В бесконечной смене туманных и леденящих дней, составляющих зиму в Петрограде, даже посещение музея Эрмитаж оставляет гнетущее впечатление.
Еще до того, как предстоит преодолеть последние ступени величественной лестницы, ведущей из вестибюля, перед взором встают итальянские галереи. Словно перед вами раскрывается панорама ландшафта, когда вы смотрите на произведения Тициана, Веронезе, Тьеполо, Тинторетто, Каналетто, Гварди и Скьявоне, всех представителей венецианской школы, а затем здесь и там обнаруживаете несколько полотен Гверчино, Караваджо и Сальватора Розы, едва различимых во мраке. Из окон, встроенных в крышу, струится желтоватый, мрачный свет, который, возможно, был профильтрован сквозь какую-то тонкую материю. Сквозь эту тусклую пелену все работы венецианских мастеров, все эти картины роскошной жизни с ее помпезностью и великолепием кажутся страдающими от невыносимой ностальгии: они умоляют о свете.
«Клеопатра» Тьеполо, «Андромеда» и «Даная» Тициана вызывают жалость. Я вспоминаю строки Данте: «О земля севера, несчастная вдова, которая не знает великолепья юга!..»
Такое же чувство меланхолии царит и во французских залах, где искусство семнадцатого и восемнадцатого столетий блестяще представлено Пуссеном, Клодом Лорреном, Миньяром, Шарденом, Пате, Грёзом, Буше, Ланкре, Фрагонаром, Юбером Робером и другими… Это уникальная коллекция, и несколько ее полотен могут рассматриваться как стоящие в ряду наиболее совершенных и блестящих творений французского гения. Но в синевато-серой атмосфере сегодняшнего дня все эти картины теряют свои живые краски, свою свежесть, блеск, свой смысл и свою душу. Краски блекнут, гармонии нарушены, исходящая от них вибрация исчезает, отблески тускнеют, небеса мрачнеют, рельеф изглаживается, лица теряются. Длинная, погруженная в тишину галерея кажется кладбищем.
Тем не менее есть одна часть Эрмитажа, где даже в мрачные дни ее посещение обещает громадное удовольствие: я имею в виду четыре зала, посвященных Рембрандту.
Рыжевато-коричневый полусвет, льющийся из окон, кажется всего лишь продолжением той янтарной фантазии, в которую погружены картины. В неясных им золотистых флюидах, наполнивших галерею, искусство великого мечтателя приобретает феноменальную силу, оживляя мертвые предметы. Каждое лицо кажется излучающим странную, проникновенную, отдаленную и безграничную жизненность. Внешний мир перестает существовать: достигнуты самые глубины духовной жизни: возникает чувство, что соприкасаешься с неразрешимой тайной души и человеческой души. После продолжительного созерцания таких шедевров, как «Паллас», «Даная», «Авраам и ангелы», «Приношение в жертву Исаака», «Примирение Давида и Авессалома», «Падение Амана», «Притча о виноградаре», «Блудный сын», «Отступничество Святого Петра», «Снятие с креста», «Недоверчивость Святого Фомы», «Еврейская невеста», «Старик из гетто» и т. д., легко понять великую мысль Карлейля: «История – это грандиозная драма, которую играют на сцене театра, не имеющего границ, на сцене, освещенной звездами, и с задней декорацией, сотканной из вечности».
Четверг, 14 января
Сегодня, согласно православному календарю, начинается 1915 год. В два часа при бледном солнечном свете и матовом небе, которые здесь и там бросают на снег отблески цвета ртути, дипломатический корпус отправляется в Царское Село принести свои поздравления императору.
Как обычно, выказана пышность больших церемоний, богатство убранства, великолепие могущества и блеска, в чем русский двор не имеет себе равных.
Экипажи останавливаются у подъезда громадного дворца, который был выстроен императрицей Елизаветой, желавшей затмить двор Людовика XV. Нас провели в зеркальную галерею, сверкающую позолотой, хрусталем и огнями. Миссии выстраиваются в порядке старшинства, каждый посол или посланник имеет за собой членов своей миссии.
Почти тотчас же входит император в сопровождении блестящей свиты. У него здоровый вид, открытый и спокойный взгляд.
Перед каждой миссией он останавливается на несколько минут.
Когда он подходит ко мне, я приношу ему мои поздравления, подкрепляя их утешительными уверениями, которые генерал Жоффр просил меня передать великому князю Николаю Николаевичу. Я прибавляю, что в своем недавнем заявлении в палатах правительство Франции торжественно провозгласило о своем решении продолжать войну до предела и что это решение гарантирует нам окончательную победу.
Император мне отвечает:
– Я читал это заявление вашего правительства и приветствовал его от всего сердца. Мое решение не менее твердо. Я буду продолжать войну так долго, как только будет нужно, чтобы обеспечить нам полную победу… Вы знаете, что я посетил мою армию, – я нашел ее превосходной, полной рвения и пыла; она только и хочет, что сражаться, она уверена в победе. К несчастью, недостаток в боевых припасах задерживает наши действия. Необходимо подождать некоторое время. Но это только кратковременная задержка, и общий план великого князя Николая Николаевича никоим образом от этого не будет изменен. Как только будет возможно, армия вновь перейдет в наступление, и до тех пор, пока наши враги не попросят пощады, она будет продолжать борьбу… Путешествие, которое я только что совершил через всю Россию, показало мне, что я нахожусь в душевном согласии с моим народом.
Я благодарю его за эти слова. После минутного молчания он выпрямляется и голосом дрожащим, полным беспокойства, которого я у него не знал, произносит:
– Я хочу еще сказать вам, господин посол, что мне небезызвестно о некоторых попытках, которые делались даже в Петрограде, распространить мысль о том, будто я упал духом и не верю больше в возможность сокрушить Германию, наконец, будто я намереваюсь вести переговоры о мире. Эти слухи распространяют негодяи, германские агенты. Но всё, что они могли придумать или затеять, не имеет никакого значения. Надо считаться только с моей волей, и вы можете быть уверены, что она не изменится.
– Правительство Республики имеет полное доверие к чувствам вашего величества. Оно могло только пренебречь жалкими интригами, на которые вам угодно намекать. Оно не будет от этого менее тронуто уверениями, о которых я донесу ему от имени вашего величества.
На это он отвечает, пожимая мне руку:
– Я выражаю лично вам, дорогой посол, мои самые дружественные пожелания.
Пятница, 15 января
Чудная погода – это такая редкая радость среди бесконечной зимы. Несмотря на сильный мороз, я отправляюсь один гулять на острова, где северное солнце захватывает своим колдовством ледяную поверхность Финского залива. Несколько розовых облаков, испещренных пламенем, пробегают по серебристой лазури неба; кристаллы инея, покрывающие деревья, нетронутый снег, покрывающий землю, сверкают иногда так, как если бы на них была рассеяна бриллиантовая пыль.
Я размышляю о словах, которые мне вчера сказал император и которые лишний раз запечатлевают в моем воспоминании прекрасную нравственную решимость, не покидавшую его с начала войны. Его сознание своего долга поистине так высоко и полно, как это только возможно, потому что оно беспрерывно поддерживается, оживляется и освещается в нем религиозным чувством. В остальном – я хочу сказать, в положительном знании и в практическом проявлении верховной власти – он явно не на высоте своего положения. Я спешу прибавить, что никто не справился бы с подобной обязанностью, потому что она