– Но реформы, о которых я думаю и для изложения которых потребовалось бы слишком много времени, не имеют ничего общего с теми, которых требуют наши думские конституционалисты-демократы, и еще менее – простите мою откровенность – с теми, которые так настоятельно нам рекомендуют некоторые публицисты Запада. Россия – не западная страна и не будет ею никогда. Весь наш национальный характер противоречит вашим политическим методам. Реформы, о которых я думаю, внушаются, напротив, двумя принципами, которые являются столпами нашего нынешнего режима и которые надо поддерживать во что бы то ни стало, – это самодержавие и православие… Не теряйте никогда из виду того, что император получил свою власть от самого Бога, через миропомазание, и что он не только глава русского государства, но еще и верховный правитель православной церкви, высочайший властелин Святейшего синода. Разделение власти гражданской и церковной, которое кажется вам естественным во Франции, невозможно у нас – оно было бы противно всему нашему историческому развитию. Царизм и православие связаны друг с другом неразрывными узами, узами божественного права. Царь так же не может отказаться от абсолютизма, как отречься от православной веры… Вне самодержавия и православия остается место только для революции. А под революцией я подразумеваю анархию, полное разрушение России. У нас революция может быть только разрушительной и анархической. Посмотрите, что произошло с Толстым. Переходя от заблуждения к заблуждению, он отступился от православия. Тотчас же он впал в анархию… Его разрыв с церковью роковым образом привел его к отрицанию государства.
– Если я правильно понимаю вашу мысль, политическая реформа должна была бы иметь своим следствием или даже своим началом церковную реформу, например: упразднение Святейшего синода, восстановление патриаршества…
Он отвечает мне с явным затруднением:
– Вы касаетесь здесь, господин посол, важных вопросов, относительно которых лучшие умы, к несчастью, разделились. Но многое может быть сделано в этом направлении.
Укрывшись за несколькими фразами, он переводит разговор на вечную русскую проблему, которая заключает в себе все остальные, – аграрную. Никто не может более компетентно обсуждать этот важный вопрос, потому что он в 1861 году принимал деятельное участие в освобождении крестьян и с тех пор участвовал во всех последующих реформах. Он одним из первых открыл ошибочность первоначальной мысли и проповедовал, что следовало бы немедленно обсудить с мужиком его личную собственность, полноценную собственность его участка земли. Переход всей земли крестьянскому миру действительно поддерживало у русского мужика крайне коммунистическую мысль, будто земля по исключительному праву принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Известные постановления, изданные Столыпиным в 1906 году и написанные в либеральном духе, не имели более горячего защитника, чем Куломзин. Он оканчивает такими словами:
– Передать крестьянам возможно большую площадь земли, крепко организовать личную собственность в деревенских массах – от этого зависит, по моему мнению, всё будущее России. Результаты, которыми мы обязаны реформе 1906 года, уже очень значительны. Если Господь сохранит нас от безумных авантюр, я считаю, что через пятнадцать лет режим личной собственности вполне заменит у крестьян режим общинной собственности.
Пятница, 29 января
Когда сегодня я проходил мимо Таврического сада, то встретил четырех солдат тюремной службы, которые, с саблями в руках, конвоировали какого-то беднягу, исхудалого мужика в оборванной одежде, с сокрушенным и в то же время отрешенным выражением лица, который с трудом передвигал ноги в стоптанных сапогах.
Маленькая процессия двигалась в сторону Шпалерной тюрьмы, когда шедшая навстречу женщина, поравнявшись с конвоем, остановилась. Это была простолюдинка в неловко сидящем на ней шерстяном, подбитом мехом пальто зеленоватого цвета. Она сняла перчатки, порылась в широкой юбке, вытащила кошелек, достала из него небольшую монету и, передавая ее арестованному, одновременно осеняла себя крестом. Солдаты, замедлив шаг, отступили в сторону, дав женщине возможность подать милостыню арестованному.
Перед моими глазами встала сцена из романа Толстого «Воскресение», в которой писатель описывает тот момент, когда Маслову вели из тюрьмы в здание суда два жандарма и она принимала подаяние от какого-то мужика, который подошел к ней и точно так же, как наблюдаемая мной женщина, осенял себя крестом.
Сострадание к пленным, к осужденным, ко всем, кто попал в страшные когти закона, свойственно русскому народу. В глазах мужика нарушение уголовного кодекса не является проступком, тем более бесчестием. Это просто несчастный случай, неудача, злой рок, которые могут случиться с каждым, если на то будет Божья воля.
Суббота, 30 января
В откровенной беседе с Сазоновым я вернулся к польскому вопросу:
– Я без колебаний упоминаю этот вопрос, – заявил я, – так как я знаю, что и вы, как и я, желаете восстановления польского королевства…
– Под скипетром Романовых? – поспешил прервать меня Сазонов.
– Именно это я и имею в виду! Вам известна моя точка зрения. Для меня Польша, получившая свою территориальную неприкосновенность и восстановленная как автономное королевство, представляет собой необходимый выдвинутый заслон славянизма против тевтонизма. В то же время, если все политические связи между Польшей и Россией будут прерваны, то она неизбежно окажется в орбите Германии. А так Польша возобновит свою историческую миссию на границах Восточной Европы, когда она сражалась против тевтонских рыцарей. В то же время это будет означать окончательный разрыв, абсолютное решение о разладе между Германией и Россией.
– Я полностью согласен со всем, что вы мне сказали, и именно поэтому меня так ненавидят наши германофилы… Но к чему мне обращать внимание на их ненависть, если я выступаю в защиту одной из самых дорогих для императора идей?
– Я также думаю, что возрождение Польши под скипетром Романовых станет большим преимуществом для внутреннего развития русского государства. В данном случае я говорю не просто как ваш союзник, но скорее в качестве друга России и в большей степени как политический теоретик. Я имею в виду следующее: что более всего поразило меня за год, проведенный в России, – и на что едва ли обращают внимание за границей, – так это значение существования нерусского населения в империи. Не их численное значение как таковое, но скорее их духовное значение, их высокое осознание своего этнического индивидуализма и их требование права проявлять собственную национальную жизнь, отличную от общей русской массы. Все ваши нерусские народы, входящие в состав русской империи, – поляки, литовцы, латыши, балты, эстонцы, грузины, армяне, татары и так далее, – страдают от вашей административной централизации, особенно еще и потому, что у вашей бюрократии тяжелая рука… Рано или поздно, но вы должны будете согласиться с региональной автономией. Если вы этого не сделаете, то опасайтесь сепаратизма! С этой точки зрения учреждение автономной Польши было бы очень полезным новшеством.
– Вы затронули весьма щекотливую и сложную проблему, с которой имеет дело в настоящее время наша внутренняя политика. Теоретически я полностью готов идти той дорогой, которую вы предлагаете. Но если мы перейдем к практическому решению этой проблемы, то вы увидите, насколько трудно ее решение сочетается с царизмом. Что же касается лично меня, то я не представляю Россию без царизма.
Воскресенье, 31 января
Петроградский «Правительственный вестник» публикует текст телеграммы от 29 июля прошлого года, в которой император Николай предложил императору Вильгельму передать австро-сербский спор Гаагскому суду. Вот текст этого документа:
«Благодарю за твою телеграмму, примирительную и дружескую. Между тем официальное сообщение, переданное сегодня твоим послом моему министру, было совершенно в другом тоне. Прошу объяснить это разногласие.
Было бы правильным передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию. Рассчитываю на твою мудрость и дружбу».
Немецкое правительство не сочло нужным опубликовать эту телеграмму в ряду посланий, которыми непосредственно обменялись оба монарха во время кризиса, предшествовавшего войне.
Я спрашиваю у Сазонова:
– Каким образом случилось, что ни Бьюкенен, ни я не знали о таком важном документе?
– Я знаю об этом не более, чем вы… Император написал его самолично, не спрашивая ни у кого совета. По его мысли, это был прямой призыв доверия и дружбы к императору Вильгельму; он возобновил бы свое предложение в официальной форме, если б ответ кайзера был благоприятным. Но кайзер даже не ответил… На днях, разбирая бумаги его величества, нашли в них черновик телеграммы. Я заставил управление телеграфа проверить, что послание действительно достигло Берлина.
– Печально думать, что наши правительства не знали об этой телеграмме. Это произвело бы такое впечатление на общественное мнение всех стран… Подумайте только: 29 июля, в момент, когда Тройственное согласие усугубляло свои усилия, чтобы сохранить мир…
– Да, это изумительно.
– И какую ужасную ответственность взял на себя император Вильгельм, оставляя без единого слова ответа предложение императора Николая!
Он не мог ответить на такое предложение иначе как согласившись на него. И он не ответил потому, что хотел войны.
– История ему это зачтет. Потому что теперь, наконец, установлено, что в этот день, 29 июля, император Николай предложил подвергнуть австро-сербский спор международному третейскому суду; что в этот же самый день император Франц Иосиф начал враждебные действия, отдав приказ бомбардировать Белград; и что в тот же день император Вильгельм председательствовал в известном совете в Потсдаме, на котором была решена всеобщая война.
Понедельник, 1 февраля
На левом берегу Вислы, в районе Сохачева, русские приступили к ряду частичных и коротких атак, которые хорошо соответствуют тому, что великий князь Николай называет «оборонительное положение настолько активное, насколько это возможно». В Буковине, по недостатку боевых припасов, они медленно отступают.