Этот ряд поражений русской армии предоставил Распутину возможность как-то утолить свою неумолимую ненависть, которую он испытывал по отношению к великому князю Николаю Николаевичу.
В первые дни своего пребывания в Санкт-Петербурге в 1906 году старец не имел более восторженных покровителей, чем великие князья Николай и Петр Николаевичи и их черногорские супруги великие княгини Анастасия и Милица. Но в один прекрасный день великий князь Николай осознал свою ошибку и, будучи мужественным человеком, стал делать всё, чтобы исправить ее. Он просил и умолял императора выгнать гнусного мужика прочь; он несколько раз возвращался к своей просьбе, но из этого ничего не получалось. С тех пор Распутин не переставал замышлять свое мщение.
Поэтому я не был удивлен, когда услышал, что Распутин при каждом удобном случае поносит Верховного главнокомандующего в присутствии монархов. С присущим ему чутьем Распутин немедленно находил убедительные доводы против великого князя, к которым монархи были весьма восприимчивы. С одной стороны, он обвинял Николая Николаевича в том, что тот прибегает ко всякого рода лицемерным методам, чтобы завоевать популярность у солдат и увеличить число своих политических приверженцев в армии. С другой стороны, он обычно говорил: «Николаша никогда не добьется успеха в своих операциях, потому что Бог никогда не благословит их. Как может Бог благословить действия человека, который предал меня, Божьего человека!»
Понедельник, 15 февраля
Я говорю о Польше с графом Р., яростным националистом.
– Признайтесь, – говорю я, – что поляки имеют некоторые основания не питать никакой любви к России.
– Это правда, иногда у нас была тяжелая рука по отношению к Польше… Но Польша воздала нам за это.
– Каким образом?
– Дав нам евреев.
Это верно, что еврейский вопрос существует для России только со времени раздела Польши.
До сих пор единственная политика, проводимая царизмом в отношении евреев, заключалась в том, чтобы или депортировать их, или уничтожать. От таких упрощенных методов политической линии необходимо было отказаться, когда встал вопрос о судьбе больших иудейских общин на аннексированных территориях. Им были отведены специальные зоны проживания на западных границах империи, и они подчинялись определенным полицейским правилам, которые не отличались особой щепетильностью.
Но во время подготовки ко второму разделу Польши Екатерина II неожиданно ввела для евреев режим наказаний и порабощения, который до сих пор не отменен. Указом от 23 декабря 1791 года она ограничила их зоны проживания, она запретила евреям заниматься сельским хозяйством, она практически заточила их в городских гетто; наконец, она провозгласила гнусный принцип, который принят и сегодня, а именно: что еврею запрещено всё, кроме особо разрешенного.
Это проявление деспотизма и противозаконности может показаться удивительным, если связывать его с именем философа-императрицы, которая была другом Вольтера, д’Аламбера и Дидро и была монархом, претендовавшим на то, что она черпает свое политическое вдохновение из Духа Законов. Но был сильный повод, хотя и косвенный, для ее гнева на евреев; она питала отвращение к Французской революции; всю свою ненависть, свои обличительные речи она направляла в адрес этой революции, рассматривая ее как ужасную угрозу для всех монарших тронов и как преступную и дьявольскую затею.
Двадцать седьмого сентября 1791 года Конституционная ассамблея Франции эмансипировала евреев, пожаловав им равные гражданские права. Екатерина II ответила на это своим указом от 23 декабря, злонамеренный эффект которого был усилен принятыми позже мерами.
Таким образом, благодаря ироническому эху судьбы благородная инициатива Французской революции положила начало эпохе преследований на другом конце Европы, преследований, которым было суждено стать продолжительными и печальными.
Вторник, 16 февраля
Девятая армия с большим трудом выбирается из лесистой области, которая простирается на восток от Августова и Сувалок. Южнее, в Кольно, на пути к Ломже, одна из ее колонн была окружена и уничтожена. Сообщения из Ставки ограничиваются заявлениями, что под давлением значительных сил русские войска отступают на укрепленную линию Немана. Но народ понимает…
Сегодня днем, когда я ехал по промышленному району Коломна, я проезжал мимо церкви Воскресения. В эту самую минуту там остановилась похоронная процессия. Эта процессия, довольно многочисленная, состояла только из рабочих и мужиков.
Я приказал остановить автомобиль на углу Торговой улицы и, сопровождаемый недовольным взглядом своего шофера, смешался с группой простых людей, следовавших за гробом.
Много раз мне приходилось наблюдать за подобным похоронным ритуалом! Нигде русские лица не бывают так вы разительны, как в церкви. Таинственный полумрак внутри храма, мерцание свечей, лучистость икон и ковчегов, запах ладана, трогательная красота церковного пения, пышное убранство ряс священников, великолепие всех литургических предметов и сама продолжительность церковных служб – всё это обладало каким-то волшебством, которое оживляет души умерших и являет их нам.
В лицах людей передо мной можно было вскоре различить два выражения – веры и смирения; простой, созерцательной и сентиментальной веры, бессловесного, пассивного и скорбного смирения.
Фатализм и набожность составляют основу души всех русских людей. Для большинства из них Бог является единственным теологическим синонимом судьбы.
Четверг, 18 февраля
Десятой армии еще не удалось вполне освободиться от германского охвата. Состоящая из четырех корпусов, или двадцати дивизий, она уже оставила в руках врага 50 000 пленных и 60 пушек.
Я обедаю в Царском Селе у великого князя Павла, в интимной обстановке.
Великий князь с беспокойством спрашивает меня о действиях, которые заставили Россию потерять неоценимый залог – Восточную Пруссию, и каждая подробность, которую он узнает от меня, вызывает у него глубокий вздох:
– Боже, куда нас это ведет!
Затем, снова овладевая собою, с прекрасным жестом решимости он говорит:
– Нужды нет, мы пойдем до конца. Если надо еще отступать, мы будем отступать, но я вам гарантирую, что мы продолжим войну до победы… К тому же я только повторяю вам то, что третьего дня мне говорили император и императрица. Они оба удивительно мужественны. Никогда ни одного слова жалобы, никогда ни слова уныния. Они стремятся только поддерживать друг друга. Никто из окружающих их, никто не осмеливается говорить с ними о мире.
Пятница, 19 февраля
Трем корпусам 10-й армии, которым угрожала опасность попасть в окружение, наконец удалось отойти к линии реки Бобр, где к ним подошли подкрепления. Коммюнике Ставки сообщает: «Между Неманом и Вислой наши войска постепенно отходят от места недавних военных действий».
Суббота, 20 февраля
Вчера англо-французский флот бомбардировал форты, которые господствуют над входом в Дарданеллы. Это – прелюдия к высадке на Галлиполийском полуострове.
Так как мне нужно было сегодня днем нанести визит Сазонову, то я заехал за ним и пригласил в свой автомобиль.
Когда мы проезжали мимо Марсова поля, я обратил внимание на несколько рот пехоты, обучавшихся строю. Солдаты с большим трудом маршировали в снегу. Желтый туман, повисший над обширным плацем, придавал всей картине какой-то зловещий и похоронный вид. Сазонов со вздохом заметил:
– Посмотрите! Перед вами печальное зрелище! Думаю, что на плацу примерно тысяча солдат, и это не призывники, которых обучают шагать в строю, а уже подготовленные солдаты, которые, несомненно, через несколько дней отправятся на фронт. И у них нет ни одной винтовки! Это же ужасно! Ради Бога, мой дорогой посол, подтолкните ваше правительство, чтобы оно пришло нам на помощь. Если оно это не сделает, то где мы окажемся?
Я обещал ему, что вновь и более настойчиво попрошу французское правительство ускорить доставку ожидаемых в России винтовок, ибо вид этих бедняг, этих мужиков, готовящихся к отправке на бойню, разрывал мое сердце.
Пока мы в полном молчании продолжали нашу поездку, мне вспомнилась сцена из трагедии Шекспира – сцена, в которой великий драматург, казалось, сконцентрировал всю ироническую жалость, вызывавшуюся у него человеческим безумием. Эта сцена из начала «Генриха IV». Жизнерадостный Фальстаф представляет принцу Генриху Ланкастерскому войско, которое он только что набрал, а на самом деле всего лишь сборище нищих без оружия. «В жизни не видал подобного жалкого сброда!» – воскликнул принц. «Ба! – ответил Фальстаф, – это же пушечное мясо, всего лишь пушечное мясо; они с таким же успехом заполняют могилу, как и любые другие. Это же смертники, просто смертники!»
Воскресенье, 21 февраля
Сообщение из Ставки объявляет и объясняет без особенных умолчаний эвакуацию Восточной Пруссии. Что особенно поражает публику, это настойчивость русского штаба, с которой он указывает на превосходство, которым германцы обязаны их проволочным заграждениям.
Пессимисты всюду повторяют: «Мы никогда не победим немцев».
В начале этого месяца герцог де Гиз (сын герцога Шартрского) инкогнито прибыл в Софию, приняв от Делькассе поручение воздействовать на царя Фердинанда, чтобы присоединить его к нашему делу.
Фердинанд отнюдь не спешил принять своего племянника. Под различными предлогами он дал ему аудиенцию только после того, как заставил прождать шесть дней. Введенный, наконец, во дворец, герцог де Гиз настойчиво изложил политические причины, которые должны были бы побудить Болгарию вступить в нашу коалицию; он еще с большим жаром указывал на «семейные резоны», которые возлагают на внука короля Людовика Филиппа долг помогать Франции. Царь Фердинанд слушал с самым внимательным и любезным видом, но заявил ему без обиняков, что решил сохранить за собой свободу действий. Затем, внезапно, со злой улыбкой, которую я столько раз видел на его губах, он продолжил: «Теперь, когда поручение, которое ты на себя взял, окончено, будь снова моим племянником». И он говорил только о банальных вещах.