Дневник посла — страница 52 из 169

Как только встают из-за стола, император увлекает меня в глубину гостиной, предлагает папиросу и, принимая серьезный вид, говорит:

– Вы помните разговор, который был у меня с вами в ноябре прошлого года? С тех пор мои мысли не изменились. Однако есть один пункт, который события заставляют меня точно определить: я хочу говорить о Константинополе. Вопрос о проливах в высшей степени волнует русское общественное мнение. Это течение с каждым днем всё усиливается. Я не признаю за собой права налагать на мой народ ужасные жертвы нынешней войны, не давая ему в награду осуществления его вековой мечты. Поэтому мое решение принято, господин посол. Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов. Решение, на которое я вам указывал в ноябре, – единственно возможное, единственно исполнимое. Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи. Впрочем, я допущу для управления городом особый режим, который бы принял во внимание иностранные интересы… Вы знаете, что Англия уже дала мне знать о своем согласии. Король Георг недавно сказал моему послу: «Константинополь должен быть вашим». Для меня это заявление – гарантия доброй воли британского правительства. Если бы, однако, возникли некоторые споры относительно подробностей, я рассчитываю на ваше правительство, чтобы их устранить.

– Могу ли я заверить мое правительство в том, государь, что в отношении проблем, которые непосредственно интересуют Францию, намерения вашего величества также не изменились?

– Конечно… Я желаю, чтобы Франция вышла из этой войны такой великой и сильной, как только возможно. Я заранее соглашаюсь на всё, чего ваше правительство может желать. Возьмите левый берег Рейна, возьмите Майн, Кобленц…

Затем он подводит меня к императрице, которая беседует с генералами По и де Лагишем. Через пять минут монархи удаляются.

Понедельник, 8 марта

Согласно телеграмме, которую я получил сегодня ночью от Делькассе, я заявляю Сазонову, что он может рассчитывать на искреннее желание французского правительства, чтобы константинопольский вопрос и вопрос о проливах были решены сообразно с желанием России.

Сазонов искренно благодарит меня:

– Ваше правительство, – говорит он мне, – оказывает Союзу неоценимую услугу… Услугу, о которой вы, может быть, не догадываетесь…

Вторник, 9 марта

Император чрезвычайно ревниво относится к посягательству на свой авторитет. Как это часто бывает со слабохарактерными людьми, его ревность принимает форму подозрительности и сдержанности, злопамятности и упрямства. Граф Коковцов привел любопытную иллюстрацию этой черты характера императора:

«Вы, возможно, помните, – стал он рассказывать, – что после убийства Столыпина в Киеве, в сентябре 1911 года, император назначил меня председателем Совета министров. Как только мое назначение было решено, я покинул его величество, направлявшегося в Крым, и выехал в Петербург. Я немедля принялся за выполнение новых обязанностей и через три недели или около этого поехал на доклад к императору, остававшемуся в Ялте. Как вы можете представить, я должен был доложить ему несколько малоприятных дел. Он весьма дружески принял меня: „Я очень доволен вами, Владимир Николаевич, – заявил он, дружески улыбаясь. – Я знаю, что вы собрали вокруг себя достойных людей и работаете с настроением. Я чувствую, что вы не станете обращаться со мной так, как это делал ваш предшественник, Петр Аркадьевич“. Говоря между нами, Столыпин не был моим другом: мы друг друга весьма уважали, но чувства взаимной симпатии не испытывали. Тем не менее я не мог не ответить императору: „Государь, Петр Аркадьевич погиб ради вашего величества!“ – „Верно, он умер, служа мне. Но он всегда стремился держать меня в тени. Как вы думаете, разве мне было приятно постоянно читать в газетах, что председатель Совета министров сделал то… Председатель Совета министров сделал то?.. А я что, не в счет? Я что, никто?“»

Пятница, 12 марта

В качестве цены за согласие с русскими притязаниями на Константинополь и проливы британское правительство потребовало, чтобы Россия согласилась с тем, что нейтральная зона в Персии (а именно, центральная часть Ирана, включая район Исфахани) должна быть включена в английскую зону.

Сазонов немедленно ответил Бьюкенену: «Конечно!»

Таким образом, персидский вопрос, бывший яблоком раздора между Англией и Россией в течение двух столетий, был решен в одну минуту!

Суббота, 13 марта

Сегодня утром скончался граф Витте, почти скоропостижно, от мозговой опухоли. Ему было шестьдесят шесть лет. Телеграфируя об этой новости Делькассе, я прибавляю: большой очаг интриг погас вместе с ним.

Воскресенье, 14 марта

Прошла неделя с тех пор, как ко мне стали поступать слухи о деле, связанном с изменой. Военные власти хранили о нем строгое молчание, теперь же я знаю, насколько это дело было серьезным.

Высокопоставленный жандармский офицер, подполковник Мясоедов, ранее работавший в контрразведывательном отделе полиции, а с начала войны прикомандированный к разведывательной службе 10-й армии, был арестован в Вильно по обвинению в шпионаже в пользу Германии.

Первая информация об этом была получена от русского офицера, попавшего в плен к немцам, которому немецкий генеральный штаб обещал свободу, если тот согласится «работать» на Германию по возвращении в свою страну. Офицер сделал вид, что согласен с этим предложением и вел себя при этом настолько убедительно, что ему назвали имя человека, к которому он должен был обратиться за инструкциями в отношении сбора сведений и дальнейшей пересылки корреспонденции. Как только он прибыл в Петроград, он немедленно разоблачил подполковника Мясоедова.

Генерал Беляев, начальник Генерального штаба, нисколько не был удивлен, получив эту информацию.

Как-то в 1908 году Мясоедов, командовавший жандармами на пограничной станции Вирбаллен, был замешан в грязном деле, связанном с контрабандой. Его должны были отправить в отставку. Но в отставке он долго не пребывал. Его жена – еврейская авантюристка, которую он встретил в Карлсбаде, – стала близкой подругой госпожи Сухомлиновой. Военный министр внял мольбам своей супруги и зачислил недобросовестного офицера в свой штаб.

Мясоедов воспользовался новой должностью для того, чтобы развить торговые сделки с Германией и Австрией. Но, несмотря на всю свою хитрость и на преимущества, которые у него были в силу его служебного положения, он все же стал объектом весьма скандальных слухов и очень серьезных обвинений.

Однажды в 1911 году Гучков, лидер партии октябристов в Думе, публично обвинил Мясоедова в том, что тот находится на содержании генштаба Германии. Генерал Сухомлинов прикрыл своего подчиненного, который затем вызвал Гучкова на дуэль. Дуэль на пистолетах состоялась на одном из островов Невы. Условия дуэли были очень строгими, расстояние между дуэлянтами – всего пятнадцать шагов. Гучков, человек большого мужества и прекрасный стрелок, спокойно предложил противнику стрелять первым. Услышав, как пуля просвистела мимо его уха, он презрительно бросил на землю свой пистолет и удалился, даже не посмотрев на удивленного Мясоедова. Когда секундант Гучкова спросил его, почему тот пощадил жизнь предателя, Гучков ответил: «Потому, что я не хочу спасти его от естественной для него смерти – через повешение!»

После этого Мясоедов продолжал свои секретные интриги в полнейшей тайне. Ежедневно он имел неограниченный доступ к военному министру и к госпоже Сухомлиновой, которым он служил в качестве маклера и посредника при передачи взяток.

В августе 1914 года он был назначен начальником разведывательной службы 10-й армии.

После того как он завербовал несколько своих подчиненных и одного летчика, офицера, в качестве сообщников, он наладил пересылки немецкому генеральному штабу сообщений о передвижениях русской армии, о ее снабжении, о настроениях общественного мнения и т. д. Летчик переправлял эти сообщения, когда летал над немецкими позициями в условленное время. Нет никаких сомнений в том, что эти подробные и регулярные сообщения во многом содействовали ряду поражений русской армии, которые только что вынудили ее эвакуировать Восточную Пруссию.

Представ перед военным трибуналом в Варшаве, Мясоедов настаивал на своей невиновности, но собранные доказательства его предательства оказались неопровержимыми. Он был приговорен к смерти и повешен 10 марта.

Суд над его сообщниками еще не закончен.

Понедельник, 15 марта

Французское правительство, обсудив условия мира, которые союзники должны будут предписать Турции, поручает мне сообщить русскому правительству о компенсациях, которые Франция желает получить в Сирии.

Император, который находится в Ставке, приглашает меня там с ним встретиться, чтобы обсудить вопрос; он приглашает также Сазонова.

Вторник, 16 марта

Уехав из Петрограда вчера в семь часов вечера в придворном вагоне, прицепленном к варшавскому экспрессу, я просыпаюсь сегодня утром в Вильно, откуда специальный поезд везет меня в Барановичи. До половины первого я еду по обширным равнинам, почти пустынным, которые развертывают вдали свои снежные волны, похожие на ковер из горностая.

Барановичи – бедное местечко, расположенное на большой железной дороге, которая соединяет Варшаву и Москву через Брест-Литовск, Минск и Смоленск.

Ставка расположена в нескольких верстах от местечка в прогалине леса из сосен и берез. Все службы штаба занимают десяток поездов, расположенных веером среди деревьев. Тут и там, в промежутках, виднеются несколько военных бараков да несколько казачьих и жандармских постов.

Меня отводят прямо к императорскому поезду, и император немедленно принимает меня в своем салон-вагоне:

– Я рад, – говорит он мне, – принять вас здесь, в главном штабе моих армий. Это будет еще одно наше общее воспоминание, мой дорогой посол.

– Я обязан вашему величеству радостным воспоминанием о Москве. Не без волнения нахожусь я в вашем присутствии здесь, в центре жизни ваших армий.