– Идем завтракать… Поговорим потом… Вы должны быть очень голодны…
Мы входим в следующий вагон, который состоит из курительной комнаты и длинной столовой. Стол накрыт на двенадцать приглашенных. Великий князь Николай Николаевич садится справа от императора, великий князь Петр Николаевич – слева от него. Место напротив его величества занято, согласно обычаю, князем Долгоруковым, маршалом двора; я сижу с правой стороны от него, и направо от меня самого – генерал Янушкевич, начальник штаба Верховного главнокомандующего. Узость стола позволяет вести разговор с одного края на другой.
Беседа свободная и оживленная. Никакой принужденности. Император, очень веселый, спрашивает меня о моем путешествии, об успехе, недавно одержанном французской армией в Аргоннах, о действиях союзных эскадр при входе в Дарданеллы и т. д.
Затем внезапно, с блеском иронической радости в глазах:
– А этот бедный граф Витте, о котором мы не говорим? Надеюсь, мой дорогой посол, что вы не были слишком опечалены его исчезновением?
– Конечно нет, государь!.. И когда я сообщал о его смерти моему правительству, я заключил краткое надгробное слово в следующей простой фразе: большой очаг интриг погас вместе с ним.
– Но это как раз моя мысль, которую вы тут передали. Слушайте, господа…
Он повторяет два раза мою формулировку. Наконец серьезным тоном с авторитетным видом он произносит:
– Смерть графа Витте была для меня глубоким облегчением. Я увидел в ней также знак Божий.
По этим словам я могу судить, насколько Витте его беспокоил.
Тотчас после окончания завтрака император ведет меня в свой рабочий кабинет. Это продолговатая комната с темной мебелью и большими кожаными креслами.
На столе возвышается груда больших пакетов.
– Смотрите, – говорит мне император, – вот мой ежедневный доклад. Совершенно необходимо, чтобы я прочел всё это сегодня.
Я знаю от Сазонова, что он никогда не пропускает этой ежедневной работы, что он добросовестно исполняет свой тяжелый труд монарха.
Усадив меня рядом с собой, он обращает на меня взгляд сочувствующий и внимательный.
– Теперь я вас слушаю.
Тогда я излагаю ему всю программу цивилизаторской деятельности, которую Франция намерена предпринять в Сирии, в Киликии и Палестине.
После того как он заставил меня показать ему подробным образом на карте области, которые, таким образом, перешли бы под французское влияние, он заявляет мне:
– Я согласен на все ваши предложения.
Обсуждение политических вопросов окончено. Император встает и ведет меня на другой конец кабинета, к длинному столу, где развернуты карты Польши и Галиции. Указав мне общее распределение своих армий, он говорит:
– Со стороны Нарева и Немана опасность отвращена. Но я придаю большое значение операциям, которые начались в районе Карпат. Если наши успехи будут продолжаться, мы скоро овладеем главными перевалами, что нам позволит выйти на венгерскую равнину. Тогда наше дело получит более быстрый ход. Идя вдоль Карпат, мы достигнем ущелий Одера и Нейссы. Оттуда проникнем в Силезию…
Император отпускает меня со следующими словами:
– Я знаю, что вы уезжаете сегодня вечером. Но мы еще увидимся за чаем. Если же у вас нет ничего более интересного, я поведу вас посмотреть кинематографические картины, которые изображают наши действия в Армении и которые очень интересны.
Я покидаю императора в половине третьего.
После разговора с Сазоновым я отправляюсь к главнокомандующему, поезд которого расположен в нескольких метрах отсюда.
Великий князь принимает меня в просторном и комфортабельном кабинете, устланном медвежьими шкурами и восточными коврами. Со своей обычной откровенностью и решительностью он говорит мне:
– Я должен побеседовать с вами о важных вещах. Это не великий князь говорит с господином Палеологом, это – главнокомандующий русскими армиями официально обращается к французскому послу. В качестве главнокомандующего я должен вам заявить, что немедленное содействие Италии и Румынии требуется настоятельной необходимостью. Не толкуйте все же эти слова как вопль отчаяния. Я остаюсь убежденным, что с Божьей помощью мы победим. Но без немедленного содействия Италии и Румынии война продолжится еще очень долгие месяцы и будет сопровождаться ужасным риском.
Я отвечаю великому князю, что французское правительство не переставало увеличивать свои старания, дабы приобрести нам содействие Японии, Греции, Болгарии, Румынии, Италии – господин Делькассе стучался во все двери. В данный же момент он ухищряется, чтобы увлечь румынское и итальянское правительства. Но я не скрываю, что притязания России на Константинополь и проливы сделают, может быть, невозможным вступление этих двух правительств в наш Союз.
– О, это дело дипломатов… Я не хочу об этом ничего знать… Теперь побеседуем откровенно.
Он предлагает мне папиросу, усаживает рядом с собой на диване и задает мне тысячу вопросов относительно Франции. Дважды он мне говорит:
– Я не нахожу слов, чтобы выразить восхищение, которое мне внушает Франция.
Ход разговора приводит нас к течению войны. Я передаю великому князю то, что император только что сообщил мне относительно плана об общем наступлении на Силезию по ущельям Одера и Нейссы.
– Признаюсь вам, что мне стоит некоторого труда примирить этот проект с тревожными перспективами, которые мне открыло ваше заявление.
Лицо великого князя внезапно темнеет:
– Я никогда не позволю себе оспаривать мнение его величества, кроме тех случаев, когда он сделает мне честь спросить мое мнение…
Пришли сказать, что император ждет нас к чаю.
Великий князь ведет меня с собой. По пути он показывает мне свой вагон – помещение, столь же остроумно уст роенное, сколь и комфортабельное. Его спальня, освещаемая четырьмя окнами на одной стороне вагона, заключает в себе лишь очень простую мебель, но стены совершенно покрыты иконами: их штук двести.
После чаю император ведет меня в кинематограф, устроенный в сарае. Длинный ряд живописных картин изображает недавние действия русских армий в областях Чороха и Агры-Дага. Смотря на эти гигантские стены Восточной Армении, этот хаос громадных гор, остроконечных и изрезанных хребтов, я постигаю, каково должно быть мужество русского солдата, чтобы продвигаться вперед в такой стране при тридцати градусах мороза и беспрерывной снежной буре.
По окончании сеанса император уводит меня в свой вагон, где я с ним прощаюсь.
В половине восьмого я уезжаю с Сазоновым в Петербург.
Пятница, 19 марта
Вчера, во время генеральной атаки фортов, которые господствуют над входом в Дарданеллы, союзнические эскадры понесли крупные потери. Французский крейсер «Буве» подорвался на дрейфующей мине; броненосец «Голуа» был выведен из строя, а два английских броненосца «Неотразимый» и «Океан» были потоплены.
Суббота, 20 марта
В общественные круги стала просачиваться новость о предательстве Мясоедова, несмотря на молчание прессы. Как бывает в таких случаях, у людей разыгралось воображение вплоть до поиска соучастников измены среди самых высших рядов императорского дворца. Царит всеобщее возбуждение.
Мне по секрету показали письмо, которое недавно написал Керенский, депутат Думы от фракции социалистов-трудовиков, на имя Родзянко, председателя Думы, с просьбой созвать немедленное заседание Думы с целью обсуждения вопросов, вызванных делом Мясоедова:
«Центром всего этого предательства, – писал он, – является Министерство внутренних дел… Русскому обществу достаточно хорошо известно, что те, кто находится во главе этого министерства, направляют свои усилия исключительно на то, чтобы восстановить, и как можно скорее, те старые и тесные отношения с прусской монархией, которые были необходимой опорой для наших доморощенных реакционных кругов. Дума должна защитить страну от этих ударов ножом в спину. От имени моих избирателей я прошу вас, господин Родзянко, настоять на немедленном созыве Думы, с тем чтобы она могла выполнить свой долг контролировать деятельность исполнительной власти в это такое тяжелое время».
Конечно, Родзянко ничего сделать не смог.
Воскресенье, 21 марта
Чувствуя себя несколько обеспокоенным в результате моей недавней беседы с великим князем Николаем, я должен был встретиться с генералом Беляевым, начальником Генерального штаба, и расспросить его о сложившейся ситуации с обеспечением русской артиллерии боеприпасами. Ниже следует резюме его ответов на мои вопросы:
1) Ежедневное производство артиллерийских снарядов в настоящее время равно в лучшем случае 20 000 единицам.
2) Если заказы за границей будут выполняться согласно контрактным срокам, то русская артиллерия будет иметь к концу мая ежедневно 65 000 снарядов (из них 26 000 ожидаются из Англии и Америки). Это число к концу сентября достигнет 85 000.
3) При условии применения методов, используемых французской индустрией, наше производство снарядов могло бы увеличиться после июля на 10 000 единиц. Но если этот результат будет достигнут, то тогда вся организация русской промышленности должна быть фундаментально изменена.
Я настоятельно прошу Париж, чтобы в Россию была направлена группа технических инструкторов.
Понедельник, 22 марта
После осады в течение четырех с половиной месяцев сегодня утром крепость Перемышль капитулировала.
Со стратегической точки зрения это событие не имеет особенного значения; но с моральной оно было как нельзя кстати, чтобы ободрить русское общественное мнение.
Вторник, 23 марта
Сегодня вечером я обедал у графини Марии Шуваловой, урожденной Комаровой, вдовы графа Павла Андреевича, который был послом в Берлине и генерал-губернатором Польши. Помимо меня, она пригласила на обед великую княгиню Марию Павловну, министра внутренних дел Маклакова, бывшего посла в Константинополе князя Радзивилла и других.
После обеда у меня состоялась продолжительная беседа с Маклаковым, который интересовался моей последней аудиенцией у императора. Я с удовольствием подробно рассказал ему о том, как император всей своей беседой убедил меня в его решимости продолжать войну.