Таким образом, я нахожусь в нескольких шагах от императора и могу свободно его рассматривать. За три месяца, что я его не видел, он заметно изменился: поредевшие волосы местами подернулись сединою; лицо исхудало, взгляд строг и направлен куда-то вдаль.
Слева от него вдовствующая императрица стоит неподвижно, выпрямив голову, с величественной осанкой, словно священнодействуя; величие не покидает ее ни на мгновение, несмотря на то, что ей 68 лет. Рядом с нею императрица Александра Федоровна держится напряженно и пересиливает себя. Поминутно ее мраморное лицо бледнеет, и нервное, прерывистое дыхание подымает верхнюю часть груди. Непосредственно подле нее и в том же ряду великая княгиня Мария Павловна стоит так же прямо, с тою же твердостью, тою же величавостью, что и вдовствующая императрица. За нею рядом стоят четыре дочери императора; старшая, Ольга, все время бросает на свою мать беспокойные взгляды.
В отступление от православных обычаев за обеими императрицами и за великой княгиней Марией Павловной поставлены три кресла.
Императрица Александра Федоровна, для которой стоять мучительно, четыре раза принуждена садиться. Каждый раз она при этом закрывает глаза рукой, как бы извиняясь за свою слабость. Две ее соседки, напротив, отнюдь не склоняясь, выпрямляются насколько возможно, противопоставляя таким образом с молчаливым осуждением гордое величие предыдущего царствования расслабленности нынешнего двора.
Во время долгой и скучной панихиды мне представляют нового министра внутренних дел князя Щербатова. У него умное и открытое лицо, голос проникнут теплотою, вся его фигура внушает симпатию. Он сразу же говорит мне:
– Моя программа проста. Инструкции, которые я дам губернаторам, могут быть сведены к словам: всё для войны до полной победы. Я не потерплю никакого беспорядка, никакой слабости, никакого упадка духа.
Я поздравляю его с такими намерениями и настаиваю на необходимости обратить отныне все производительные силы страны на снабжение армии…
В этот момент священники приступили к последним молитвам. Сквозь клубы ладана к небесам вознеслась мольба: «Господи, помилуй!» Этот вечный и скорбный призыв, казалось, воплощал в себе всю религиозную набожность русской души. Наверху, на колокольне, колокола собора повторили рефрен молитвы: «Господи, помилуй!»
Вот тогда-то у меня в памяти неожиданно воскресло одно из наиболее волнующих мест мемуаров Кропоткина. Заключенный в государственную тюрьму, в двух шагах от собора, великий революционер слушал, днем и ночью, перезвон тех же колоколов: «Каждые четверть часа они вызванивают мелодию „Господи, помилуй!“. Затем самый большой колокол медленно отбивает часы, соблюдая долгие интервалы между каждым ударом. В печальный час полуночи за мелодией „Господи, помилуй!“ следует мелодия „Боже, царя храни…“ (Впрочем, Кропоткин совершает тут ошибку. Колокола крепости, подвешенные в восемнадцатом веке, не могли вызванивать мелодию государственного гимна „Боже, царя храни“, сочиненного князем Львовым во времена правления Николая I; в полдень и в полночь они вызванивали мелодию старого гимна „Коль славен наш Господь в Сионе…“.) Колокол звучал четверть часа. Как только он прекращал звонить, так сразу же новая мольба „Господи, помилуй!“ напоминала лишенному сна узнику, что только что миновала четверть часа его бесполезной жизни и что многие четверти часа, много часов, много дней, много месяцев его жизненного прозябания должны еще пройти перед глазами его тюремщиков, пока, возможно, сама смерть не придет, чтобы освободить его…»
Воскресенье, 20 июня
Пробуждение национальных сил проявило себя вчера в Москве захватывающим образом. Земский союз и Союз городов собрались там на съезд. Председательствующий князь Львов ярко осветил неспособность администрации мобилизовать силы страны для обслуживания армии. «Задача, стоящая перед Россией, – заявил он, – во много раз превосходит способности нашей бюрократии. Разрешение ее требует усилия всей страны в целом. После 10 месяцев войны – мы еще не мобилизованы. Вся Россия должна стать обширной военной организацией, громадным арсеналом для армии…»
Практическая программа была тотчас выработана. Наконец-то Россия на правильном пути…
Понедельник, 21 июня
В половине одиннадцатого утра я приехал в Петропавловский собор, чтобы присутствовать на торжественном отпевании великого князя Константина Константиновича.
Утомленная службой, бывшею третьего дня, императрица Александра Федоровна не могла прибыть. Вдовствующая императрица и великая княгиня Мария Павловна торжествуют, стоя только вдвоем в первом ряду, рядом с императором.
Заупокойное служение продолжается два часа и протекает с необычайною пышностью в смене грандиозных и патетических обрядов.
Интересно при этом наблюдать за императором. Ни на мгновение не замечаю в нем равнодушия или невнимательности; его набожность глубока и естественна. Иногда он закрывает наполовину глаза, и, когда открывает их вновь, его взгляд кажется светящимся каким-то внутренним сиянием.
Наконец бесконечная литургия заканчивается. Присутствующим раздают свечи как символ того вечного света, который открывается душе покойного. Вся церковь наполняется тогда ослепительным блеском, в котором чудесно сверкают золото и драгоценные камни иконостаса. Неподвижный, с сосредоточенным лицом, с остановившимися зрачками, император смотрит перед собой вдаль, на то невидимое, что лежит за земными пределами, за границами нашего призрачного мира…
Вторник, 22 июня
Сегодня утром в присутствии государя происходит спуск броненосного крейсера в 32 000 тонн «Измаил», построенного на эллингах Васильевского острова, в том месте, где Нева покидает Петроград; присутствуют также дипломатический корпус и члены правительства.
Погода прекрасная, церемония столь же внушительная, сколь живописная. Но гости как будто не интересуются зрелищем. Перешептываются в группах с встревоженными лицами: только что получено известие, что русская армия отходит от Львова.
Государь невозмутимо выполняет все обряды церемонии спуска. Он снимает фуражку, когда благословляют корабль. Яркий, беспощадный свет солнца делает еще глубже две темные и глубокие морщины в уголках его глаз. Кажется, их там не было вчера.
Между тем громадное судно движется к Неве медленно и неудержимо, большие волны идут по реке, причалы натягиваются – «Измаил» величественно останавливается.
Прежде чем уехать, император осматривает мастерские, куда поспешно вернулись рабочие. Он остается там около часа, останавливаясь, чтобы поговорить, с той спокойной любезностью, полной достоинства и внушающей к себе доверие, благодаря которой он так умеет покорить низшие сословия. Горячие приветствия, возгласы, словно вырывающиеся из всех грудей, провожают его до самого конца обхода. А между тем мы здесь находимся в самом очаге русского анархизма…
Когда мы расстаемся с императором, я поздравляю его с тем приемом, который он встретил в мастерских. Его глаза светятся грустной улыбкой. Он мне отвечает:
– Ничто так благотворно на меня не действует, как чувствовать себя в соприкосновении с моим народом. И сегодня я нуждался в этом.
Среда, 23 июня
Редактор «Нового времени» Суворин пришел ко мне, чтобы поделиться своим унынием:
– У меня больше нет надежды, – говорит он. – Отныне мы обречены на крах.
Я возражаю ему указанием на прилив энергии, которым охвачен сейчас весь русский народ и который только что сказался в Москве принятием практических решений. Он отвечает:
– Я знаю свою страну. Этот подъем не продлится долго. Немного времени – и мы вновь погрузимся в апатию. Сегодня мы нападаем на чиновников, обвиняем их во всех тех несчастиях, которые случились с нами, – и мы в этом правы, но нам без них не обойтись. Завтра, по лености, по слабости, мы сами отдадим себя опять в их когти…
Четверг, 24 июня
Катаясь сегодня днем по островам с г-жою В., я передавал ей те речи, полные уныния, что слышал вчера от Суворина.
– Будьте уверены, – отвечала она мне, – что тысячи русских людей думают совершенно так же. Тургенев, знавший нас в совершенстве, пишет в одном из своих рассказов, что русский человек проявляет необыкновенное мастерство для того, чтобы провалить все свои замыслы. Мы собираемся взлезть на небо. Но только что отправившись, замечаем, что небо ужасно высоко. Тогда мы думаем только о том, как бы упасть поскорее и ушибиться побольнее…
Пятница, 25 июня
Император уехал сегодня в Ставку Верховного главнокомандующего, в Барановичи. Его сопровождают министры ввиду предстоящего важного совещания с великим князем Николаем Николаевичем. Я знаю, что Сазонов, министр финансов Барк, министр земледелия Кривошеин и министр внутренних дел князь Щербатов будут добиваться немедленного созыва Государственной думы. Их противниками выступят председатель Совета министров Горемыкин, министр юстиции Щегловитов, министр путей сообщения Рухлов и обер-прокурор Святейшего синода Саблер.
Перед тем как покинуть Царское Село, император по собственному почину принял решение, напрашивавшееся уже слишком давно. Он освободил от обязанностей военного министра генерала Сухомлинова и назначил его преемником члена Государственного совета генерала Алексея Андреевича Поливанова.
Генерал Сухомлинов несет тяжелую ответственность. Его роль в деле недостатка снарядов была столько же зловеща, как и таинственна. Двадцать восьмого сентября минувшего года, отвечая на мой вопрос, поставленный ему официально от имени генерала Жоффра, он заверил меня письменно, что приняты все меры, дабы обеспечить русскую армию полным количеством снарядов, какое требуется для долгой войны. Неделю назад я говорил об этой бумаге Сазонову, который попросил меня передать ее ему, чтобы показать императору. Император был поражен. Не только не было принято никаких мер для того, чтобы удовлетворить всё возрастающим потребностям русской артиллерии, но с тех пор генерал Сухомлинов предательским образом старался проваливать нововведения, которые ему предлагались для развития производства снарядов. Поведение странное, загадочное, объяснения которому нужно искать, может быть, в жестокой ненависти, которую военный министр питает к великому князю Николаю Николаевичу: Сухомлинов не может ему простить назначения его Верховным главнокомандующим, тогда как он наверняка рассчитывал получить эту должность.