2. На итало-сербском фронте общий интерес требует продолжения итальянской армией уже начатого наступления. Если итальянцы на своем фронте сдержат немецкое наступление, они смогут пока ограничиться занятием района Лайбах-Клагенфурт. Это даст им позицию, нужную для продолжения наступления на Вену и Пешт. Необходимо также, чтобы сербская армия немедленно возобновила наступление. Нынешний момент особенно подходит для ее передвижения вдоль Савы, ибо его цель – соединение с итальянцами и взятие в кольцо Боснии и Герцеговины.
Итак, ради мотивов чести и крайней необходимости, англо-французским и итало-сербским армиям следует начать как можно скорее энергичное наступление».
Совет принял выводы главнокомандующего.
Воскресенье, 18 июля
Вот уже три дня, как опасное положение русских армий ухудшается: они должны уже не только бороться против неудержимого натиска австро-германцев между Бугом и Вислой, но и выдерживать двойное наступление, начатое противником на севере, в Нареве и Курляндии.
В районе Нарева германцы овладели позициями у Млавы, где захватили 17 000 пленных, в Курляндии перешли реку Виндаву, овладели Виндавой и угрожают Митаве, расположенной лишь в 50 км от Риги.
Такое положение как будто укрепляет императора в его намерениях, столь своевременно выраженных манифестом 27 июня. В связи с этим он уволил обер-прокурора Святейшего синода Саблера, орудие пацифистской и германофильской партии, клеврета Распутина. Его преемник – Александр Дмитриевич Самарин, московский губернский пред водитель дворянства; высокое общественное положение, великодушный патриотизм, ум широкий и твердый – вот его качества; этот выбор прекрасен.
Понедельник, 19 июля
Немилость, поразившая вчера обер-прокурора Святейшего синода, коснулась и министра юстиции Щегловитова, ни в чем не уступавшего Саблеру в реакционности и духе самодержавия. Его заменил член Государственного совета Александр Алексеевич Хвостов – честный и беспартийный чиновник.
Последовательная отставка Маклакова, Сухомлинова, Саблера, Щегловитова не оставила среди членов правительства ни одного, кто бы не являлся сторонником Союза и решительного продолжения войны. С другой стороны, отмечают, что Саблер и Щегловитов были главнейшей поддержкой Распутина.
Графиня Н. говорила мне:
– Государь воспользовался своим пребыванием в Ставке для принятия этих важных решений. Он ни с кем не посоветовался, даже с императрицей… Когда известие об этом пришло в Царское Село, она была потрясена, она отказывалась даже верить… Госпожа Вырубова в отчаянии… Распутин заявляет, что всё это предвещает большие несчастья.
Вторник, 20 июля
Совещание с начальником Главного управления Генерального штаба.
Генерал Беляев указывает мне на карте положение русских армий. В Южной Польше, между Бугом и Вислой, их фронт идет через Грубешов, Красностав и Йозефов, в 30 километрах к югу от Люблина. Кругом Варшавы они оставили течения Бзуры и Равки, чтобы отойти по дуге круга, образованной Новогеоргиевском, Головиным, Блони, Гродиском, где приготовлены сильные укрепления. В районе Нарева они держатся приблизительно по течению реки, между Новогеоргиевском и Остроленкой. К западу от Немана обороняют, в Мариампольском направлении, подступы к Ковно. Наконец, на курляндском участке, после оставления Виндавы и Тукума, они опираются на Митаву и Шавли.
После некоторых малоутешительных замечаний об этом положении генерал Беляев продолжает:
– Вы знаете нашу бедность в снарядах. Мы производим не более 24 000 снарядов в день. Это ничтожно для такого растянутого фронта… Но недостаток в винтовках меня беспокоит гораздо больше. Представьте себе, что во многих пехотных полках, принимавших участие в последних боях, треть людей по крайней мере не имела винтовок. Эти несчастные терпеливо ждали под градом шрапнелей гибели своих товарищей впереди себя, чтобы пойти и подобрать их оружие. Что в таких условиях не случилось паники – это просто чудо. Правда, у нашего мужика такая сила терпения и покорности… Ужас от того не меньше… Один из командующих армиями писал мне недавно: «В начале войны, когда у нас были снаряды и амуниция, мы побеждали. Когда начал ощущаться недостаток в снарядах и оружии, мы еще сражались блестяще. Теперь, с онемевшей артиллерией и пехотой, наша армия тонет в собственной крови…» Сколько времени еще наши солдаты смогут выдерживать подобное испытание?.. Ведь в конце концов эти побоища слишком ужасны. Во что бы то ни стало нам нужны винтовки. Не могла ли бы Франция нам их уступить? Умоляю вас, господин посол, поддержите нашу просьбу в Париже.
– Я горячо буду ее поддерживать, я телеграфирую сегодня же.
Четверг, 22 июля
Распутин уехал к себе на родину, в село Покровское около Тюмени, в Тобольской губернии. Его приятельницы, «распутинки», как их называют, утверждают, что он отправился отдохнуть немного, «по совету своего врача», и скоро вернется. Истина же в том, что император повелел ему удалиться.
Это новый обер-прокурор Святейшего синода добился приказа об удалении.
Едва вступив в исполнение своих обязанностей, Самарин доложил императору, что ему невозможно будет их сохранить за собою, если Распутин будет продолжать тайно господствовать над всем церковным управлением. Затем, опираясь на древность своего происхождения и на то, что он предводитель московского дворянства, он описал возмущение, смешанное со скорбью, которое скандалы Гришки поддерживают в Москве, – возмущение, не останавливающееся даже перед престижем высочайшего имени. Наконец он заявил решительным тоном:
– Через несколько дней соберется Государственная дума. Я знаю, что некоторые депутаты предполагают сделать мне запрос о Григории Ефимовиче и его тайных махинациях. Моя совесть принудит меня высказать всё, что я думаю.
Император ответил просто:
– Хорошо. Я подумаю.
Суббота, 24 июля
Прощание императрицы с Распутиным представляло собой душераздирающую сцену. Она обещала ему напомнить о себе сразу же после сессии Думы, добавив сквозь слезы: «Это будет скоро!»
Его ответ сопровождался обычной угрозой: «Помни, что я не нуждаюсь ни в императоре, ни в тебе. Если ты бросишь меня врагам, то это меня беспокоить не станет. У меня достаточно сил, чтобы справиться с ними. Даже сами демоны беспомощны против меня. Но ни император, ни ты не в состоянии обойтись без меня. Если я не буду рядом, чтобы защитить тебя, то твоего сына постигнет несчастье!».
Среда, 28 июля
Немцы переправились через Вислу к северу от Иван-города; позиции русских у Люблина более не пригодны для стойкой обороны.
Сазонов, находящий в подавленном состоянии, возбужденным тоном заявил мне:
– Ради Бога, подействуйте на ваше правительство, чтобы оно снабдило нас ружьями! Как вы можете ожидать от наших солдат, чтобы они сражались, если у них нет ружей?
– По просьбе генерала Беляева я уже телеграфировал об этом в Париж. Я повторю мой запрос.
В соответствии с информацией, полученной от Генерального штаба, для того чтобы восполнить нынешний дефицит, необходимо получить полтора миллиона ружей. Русские заводы производят только 60 000 ружей в месяц, хотя есть надежда, что их производство достигнет 90 000 единиц в сентябре и 150 000 в октябре.
Четверг, 29 июля
Проходя через сквер, окаймляющий Фонтанку недалеко от мрачного дворца, где 23 марта 1801 года был с такою быстротою умерщвлен Павел I, я встречаюсь с Александром Сергеевичем Танеевым.
Статс-секретарь, обер-гофмейстер высочайшего двора, член Государственного совета, главноуправляющий Собственной его императорского величества канцелярией, Танеев – отец Анны Вырубовой и одна из главных опор Распутина.
Мы проходим вместе по саду несколько шагов. Он расспрашивает меня о войне. Я высказываю безусловный оптимизм и даю ему высказаться. Сначала он как будто соглашается со всем, что я ему говорю, но скоро, в более или менее туманных фразах, он изливает свою тревогу и огорчение. Один пункт, на котором он настаивает, привлекает мое внимание, так как уже не в первый раз мне на него указывают.
– Русские крестьяне, – говорит он, – обладают глубоким чувством правосудия, не законного правосудия, которое они не очень-то хорошо отличают от полиции, но правосудия нравственного, правосудия божественного. Это странное явление: их совесть, обыкновенно не очень щепетильная, так, однако, проникнута христианством, что на каждом шагу ставит перед ними вопросы возмездия и наказания. Когда мужик чувствует себя жертвой несправедливости, он кланяется как можно чаще и ни слова не говоря, потому что он фаталист и безропотен, но он бесконечно обдумывает то зло, которое ему сделали, и говорит себе, что за это будет заплачено, рано или поздно, на земле или на Божьем Суде. Будьте уверены, господин посол, что все они так же рассуждают и о войне. Они согласятся на какие угодно жертвы, лишь бы чувствовать их как законные и необходимые, то есть совершающиеся волей царскою и волей Божьей. Но если от них требуют жертв, необходимость которых от них ускользает, рано или поздно они потребуют отчета. А когда мужик перестает быть покорным, он становится страшен. Вот что меня пугает…
Так как вся психология русского народа содержится в Толстом, мне нужно только перелистать несколько томов, чтобы найти, в захватывающей форме, то, что мне сейчас сказал Танеев. Подбирая доводы в пользу вегетарианства, яснополянский апостол заключает одну из своих статей отвратительным описанием бойни:
«Резали свинью. Один из подручных ножом перерезывал ей горло. Животное начало испускать пронзительные и жалобные вопли; в какой-то момент оно вырвалось из рук палача и ринулось прочь, а кровь хлестала из шеи. Так как я близорукий, то на расстоянии я не смог рассмотреть подробности этой сцены; всё, что я видел, так это туловище свиньи, оно было розового цвета, как у человека.
Я слышал отчаянный визг свиньи. Но сопровождавший меня кучер упорно старался рассмотреть всё, что происходило. Свинью поймали, сбили на землю и закончили ее резать. Когда прекратились визги свиньи, кучер глубоко вздохнул: „Разве это возможно, – произнес он в конце концов, – разве это возможно, чтоб они не ответили за всё это?!“»