Среда, 25 августа
Когда сегодня утром я вошел к Сазонову, он немедленно объявил мне бесстрастным, официальным тоном:
– Господин посол, я должен сообщить вам важное решение, только что принятое его величеством государем императором, которое я прошу вас держать в тайне до нового извещения. Его величество решил освободить великого князя Николая Николаевича от обязанностей Верховного главнокомандующего, чтобы назначить его своим наместником на Кавказе взамен графа Воронцова-Дашкова, которого расстроенное здоровье заставляет уйти. Его величество принимает лично на себя верховное командование армией.
Я спросил:
– Вы говорите не просто о намерении, но о твердом решении?..
– Да, это непоколебимое решение. Государь сообщил его вчера своим министрам, прибавив, что он не допустит никакого обсуждения.
– Император будет действительно исполнять обязанности командующего армией?..
– Да, в том смысле, что он отныне будет пребывать в Ставке Верховного главнокомандующего и что высшее руководство операциями будет исходить от него. Но что касается подробностей командования, то их он поручит новому начальнику штаба, которым будет генерал Алексеев. Кроме того, Главная квартира будет переведена ближе к Петрограду; ее поместят, вероятно, в Могилеве.
Несколько времени мы сидим молча, глядя друг на друга. Затем Сазонов говорит:
– Теперь, когда я сказал вам в официальной форме всё, что следовало, я могу вам признаться, дорогой друг, что я в отчаянии от решения, принятого государем. Он уже хотел стать во главе своей армии, и тогда все его министры, и я первый, умолили его не делать этого. Наши тогдашние доводы имеют теперь еще большую силу. Наши испытания еще далеко не кончились. Нужны месяцы и месяцы, чтобы переформировать армию, чтобы дать ей средства сражаться. Что произойдет за это время? До каких пор принуждены мы будем отступать? Не страшно ли думать, что отныне государь будет лично ответствен за все несчастья, которые нам угрожают? А если неумелость кого-нибудь из наших генералов повлечет за собою поражение, – это будет поражение не только военное, но и вместе с тем поражение политическое и династическое.
– Но, – сказал я, – по каким мотивам решился император на такую важную меру, даже не пожелав выслушать своих министров?
– По нескольким мотивам. Во-первых, потому что великий князь Николай Николаевич не смог выполнить свою задачу. Он энергичен и пользуется доверием в войсках, но у него нет ни знаний, ни кругозора, необходимого для руководства операциями такого размаха. Как стратег, генерал Алексеев во много раз его превосходит. И я отлично понял бы назначение Верховным главнокомандующим генерала Алексеева.
Я настаиваю:
– Каковы же другие мотивы, заставившие государя самого принять командование?
Сазонов пристально смотрит на меня одно мгновение печальным и усталым взглядом. Потом нерешительно отвечает:
– Государь, несомненно, хотел показать, что для него настал час осуществить прерогативу монарха – предводительствовать армией. Никто отныне не сможет сомневаться в его воле – продолжать войну до последних жертв. Если у него были другие мотивы, я предпочитаю их не знать.
Я расстаюсь с ним на этих многозначительных словах.
Вечером я узнал из самого лучшего источника, что опала великого князя Николая Николаевича давно подготовлялась его непримиримым врагом, бывшим военным министром генералом Сухомлиновым, который, несмотря на свои скандальные злоключения, тайным образом сохранил доверие высочайших особ. Ход военных действий, особенно в последние месяцы, дал ему слишком даже много поводов, чтобы приписать все несчастья армии неспособности Верховного главнокомандующего. Он же, при поддержке Распутина и генерала Воейкова, понемногу заставил государя с государыней поверить тому, что великий князь стремится создать себе в войсках и даже в народе вредную популярность, с заднею мыслью быть вознесенным на престол мятежным движением. Восторженные крики, приветствовавшие много раз имя великого князя во время недавних волнений в Москве, доставили его врагам очень сильный довод. Император, однако же, не решился предпринять такое важное решение, как смена главнокомандующего, во время самой критической фазы всеобщего отступления.
Главари интриги сказали ему тогда, что нельзя терять времени: генерал Воейков, в ведении которого находится дворцовая охрана, утверждал, что его полиция напала на след заговора, составленного против царствующих особ, главным деятелем которого является один из офицеров, состоящих при них. Так как государь еще упорствовал, было сделано обращение к его религиозному чувству. Императрица и Распутин повторили ему с самой настойчивой энергией: «Когда престол и отечество в опасности, место самодержавного царя – во главе его войск. Предоставить это место другому – значит нарушать волю Божию».
Впрочем, старец от природы чрезвычайно болтлив и не делает тайны из тех речей, которые он держит в Царском Селе. Он говорил о них еще вчера в тесном кружке, где разглагольствовал два часа кряду с тем порывистым, горячим и распущенным вдохновением, которое делает его порою очень красноречивым. Насколько я мог судить по обрывкам этих речей, донесшимся до меня, доводы, приводимые им государю, далеко выходят за пределы современной политики и стратегии: предметом его защиты служит религиозный тезис. Сквозь красочные афоризмы, из которых многие, вероятно, подсказаны ему друзьями из Святейшего синода, выступает некоторая доктрина: «Царь не только руководитель и светский вождь своих подданных. Священное миропомазание при короновании вручает ему гораздо более высокую миссию. Оно делает его их представителем, посредником и поручителем перед Всевышним Судьей. Оно, таким образом, заставляет его взять на себя все грехи и все беззакония своего народа, все его испытания и все его страдания, чтобы отвечать за первые и выставить другие перед Богом…» Теперь я понимаю одну фразу Бакунина, когда-то меня поразившую: «В темном сознании мужика царь есть нечто вроде русского Христа».
Четверг, 26 августа
Германцы овладели Брест-Литовском. Русская армия отходит на Минск.
Пятница, 27 августа
Несмотря на принятые императором меры по соблюдению строгой секретности, его решение возглавить армию уже стало достоянием гласности.
Эта новость вызвала неблагоприятную реакцию. Высказывалось мнение, что император не имеет стратегического опыта, что он будет непосредственно нести ответственность за поражения, опасность которых слишком очевидна, и, наконец, что у него «дурной глаз».
В неопределенной форме эта новость распространилась даже среди масс. Впечатление от нее в народе оказалось еще более отрицательным; утверждают, что император и императрица не считают, что они находятся в безопасности в Царском Селе и поэтому стремятся найти убежище под защитой армии.
Учитывая всё это, председатель Совета министров умолял императора по крайней мере отложить практическую реализацию его решения. Император согласился сделать это, но только «на очень короткое время».
Воскресенье, 29 августа
В первый раз Распутин стал предметом обсуждения в печати. До нынешнего дня цензура и полиция предохраняли его от всякой критики в газетах. Поход ведут «Биржевые ведомости».
Всё прошлое этого лица, его низкое происхождение, его кражи, его развращенность, его кутежи, интриги, весь скандал его сношений с высшим обществом, высшей администрацией и высшим духовенством – всё выставлено на свет. Но очень искусно, не сделано ни малейшего намека на его близость к государю и к государыне. «Как, – пишет автор статьи, – как это возможно? Каким образом этот низкий авантюрист мог так долго издеваться над Россией? Не поражаешься ли, когда подумаешь, что официальная церковь, Святейший синод, аристократия, министры, Сенат, многие члены Государственного совета и Государственной думы могли вступать в соглашение с таким мерзавцем?.. Не самое ли это ужасное обвинение, какое только можно предъявить всему государственному строю?.. Еще вчера общественный и политический скандал, вызываемый именем Распутина, казался вполне естественным. Но теперь Россия желает, чтобы это прекратилось».
Хотя факты и анекдоты, сообщаемые «Биржевыми ведомостями», и были всем известны, тем не менее опубликование их производит величайший эффект. Восхищаются новым министром внутренних дел князем Щербатовым, позволившим напечатать эту злую статью. Но единодушно предсказывают, что он недолго сохранит свой портфель.
Понедельник, 30 августа
У меня было совещание с генералом Беляевым, начальником Главного штаба. Вот содержание его ответов на мои вопросы:
1. Потери русской армии громадны. С 350 000 человек в месяц в мае, июне и июле, в августе они поднялись до 450 000. Со времени первых поражений на Дунайце русская армия, таким образом, потеряла около 1 500 000 человек.
2. Ежедневное производство артиллерийских снарядов равно в настоящее время 35 000; вскоре оно достигнет 42 000.
3. Русские заводы изготовляют в настоящее время по 67 000 винтовок в месяц; заграничные заводы присылают до 16 000; всего, стало быть, 83 000. Эта цифра останется без изменений до 15 ноября. С этого числа иностранные поставки будут равны 76 000 в месяц. Таким образом, русская пехота сможет рассчитывать на возможность ежемесячно располагать 143 000 винтовок.
4. Германская армия, действующая в районе Брест-Литовска, как кажется, не представляет угрозы для Москвы, столько же по причине расстояния (1100 км), сколько в силу естественных препятствий и состояния дорог в осеннее время.
5. Для защиты Петрограда сосредоточены четыре армии в составе 36 корпусов под начальством Рузского, расположенные по линии Псков – Двинск – Вильна.
Когда позиция на участке Двинск – Вильна не сможет быть удерживаема, все четыре армии отойдут, делая поворот вокруг Пскова. При этих условиях и принимая во внимание близкое наступление осени, совершенно невероятно, чтобы немцы заняли Петроград.