Вторник, 31 августа
Генерал Поливанов, военный министр, отвез великому князю Николаю Николаевичу письмо, которым император освободил его от командования. Прочтя высочайшее послание, великий князь перекрестился и произнес только такие слова: «Слава Богу, государь освобождает меня от бремени, которым я был измучен». Потом он заговорил о других вещах, словно происшедшее его не касалось. Нельзя с большим достоинством встретить столь громкую немилость.
Среда, 1 сентября
Общее собрание Московского торгово-промышленного общества закончило свои труды, приняв резолюцию, в которой утверждается: во-первых, что жизненные интересы России требуют продолжения войны до победы; во-вторых, что необходимо немедленно призвать к власти людей, пользующихся общественным доверием, и дать им полную свободу действий; наконец, собрание выражает уверенность, что «верноподданнический голос московского народа будет услышан государем».
Это воззвание к государю о немедленном установлении ответственного министерства тем более знаменательно, что исходит из Москвы, из священного города, очага русского национализма.
Еще знаменательнее те суждения, которыми сопровождалось голосование резолюции и опубликование которых запрещено цензурой. Нынешние министры были подвергнуты сильнейшей критике, и сама особа государя стала предметом обсуждения.
Мне сообщают о возбуждении в рабочих кругах.
Возможно ли, что германо-болгарский пакт уже скреплен? Самым решительным образом я склонен считать, что это так. Из Софии пришло сообщение, что туда только что прибыл герцог Иоганн Альбрехт Мекленбург-Шверинский в сопровождении высокопоставленного чиновника с Вильгельмштрассе. Из всех немецких князей герцог Иоганн Альбрехт имеет репутацию одного из самых выдающихся. Он с успехом пребывал у власти в Великом герцогстве Мекленбургском и герцогстве Брауншвейгском. Он приходится дядей датской королеве Александрине и принцессе Сесилии, супруги кронпринца. Зная характер царя Фердинанда, его непомерное тщеславие, связанное с королевскими прерогативами, я предполагаю, что для того, чтобы получить его согласие сделать решительный шаг, тевтонцы посчитали необходимым направить к нему посла, происходившего из древнего королевского рода. Язык Радославова и тон болгарской официальной прессы также свидетельствует о том, что Болгария готовится атаковать Сербию.
Четверг, 2 сентября
Графиня Гогенфельзен, морганатическая супруга великого князя Павла Александровича, недавно пожалованная титулом княгини Палей, телефонировала мне вчера вечером, приглашая меня сегодня к себе обедать; она настаивала на моем согласии, говоря, что со мною желают переговорить.
Я застал в гостиной госпожу Вырубову, Михаила Стаховича и Димитрия Бенкендорфа. Здесь же был и великий князь Дмитрий Павлович, приехавший сегодня утром из Ставки.
Тревожное, мрачное настроение господствует за столом. Дважды, пока мы обедаем, дворцовый швейцар в красной ливрее, расшитой золотом, с шапкой в руках, подходит к великому князю Дмитрию Павловичу и шепчет ему на ухо несколько слов. Каждый раз великий князь Павел Александрович глазами спрашивает своего сына, и тот ему коротко отвечает: «Ничего… Все еще ничего нет».
Княгиня Палей говорит мне шепотом:
– Великий князь расскажет вам потом, отчего Дмитрий вернулся из Ставки; как только он приехал, утром, он просил аудиенции у государя. Ответа добиться невозможно. Швейцар только что звонил в канцелярию Александровского дворца, чтобы узнать, не давал ли его величество распоряжений. Но пока ничего нет. Это плохой признак.
Когда в гостиной подали кофе, госпожа Вырубова предлагает мне сесть около нее и говорит безо всякого вступления:
– Вы, конечно, знаете, господин посол, о важном решении, принятом только что государем. Ну что же?.. Как вы об этом думаете?.. Его величество сам поручил мне спросить вас об этом.
– Это решение окончательное?..
– О да, вполне.
– В таком случае, мои возражения были бы немного запоздалыми.
– Их величества будут очень огорчены, если я не привезу им другого ответа, кроме этого. Они так желают узнать ваше мнение!
– Но как же я могу высказывать какое-нибудь мнение о мероприятии, истинные причины которого от меня ускользают?.. Государь должен был иметь самые важные основания для того, чтобы к тяжелой ноше своей обычной работы прибавить ужасную ответственность за военное командование… Какие же это основания?..
Мой вопрос приводит ее в замешательство. Уставившись на меня испуганными глазами, она бормочет несколько слов, потом говорит мне запинающимся голосом:
– Государь думает, что в таких тяжелых обстоятельствах долг царя велит ему стать во главе своих войск и взять на себя всю ответственность за войну… Прежде чем прийти к такому убеждению, он много размышлял, много молился… Наконец, несколько дней назад, после обедни, он сказал нам: «Быть может, необходима искупительная жертва для спасения России. Я буду этой жертвой. Да свершится воля Божья!» Говоря нам эти слова, он был очень бледен, но его лицо выражало полную покорность.
Эти слова императора заставили меня внутренне ужаснуться. Идея предназначения к жертве и полного подчинения Божественной воле как нельзя более согласуется с его пассивным характером. Если только военное счастье еще несколько месяцев будет против нас, – не станет ли подчинение воли Бога поводом или оправданием для ослабления своих усилий, для отказа от надежд, для молчаливого смирения перед лицом всевозможных катастроф?..
С минуту я молчу, затрудняясь с ответом. Наконец я говорю госпоже Вырубовой:
– То, что вы мне сообщили… Теперь мне еще труднее выразить какое-либо мнение о решении, принятом государем, – поскольку это дело решается между его совестью и Богом. Кроме того, раз решение это неотменимо, критика его не послужила бы ничему; главное же – сделать из него возможно лучшее употребление. Итак, выполняя свои обязанности Верховного главнокомандующего, император будет постоянно иметь случай давать чувствовать не только войскам, но и народу, всему народу, необходимость победы. Для меня, как посла союзной Франции, вся военная программа России заключается в клятве, данной его величеством 2 августа 1914 года на Евангелии и перед иконой Казанской Божьей Матери. Вы помните эту великолепную церемонию в Зимнем дворце. Возобновляя в тот день клятву 1812 года, давая обещание не заключать мира, пока хоть один вражеский солдат остается на Русской земле, государь перед Богом принял на себя обязательство не падать духом ни перед какими испытаниями, вести войну до победы ценою каких бы то ни было жертв. Теперь, когда его верховная власть будет непосредственно влиять на поведение войск, ему уже будет легче сдержать это священную клятву. Таким образом, по моему мнению, он явится спасителем России; в таком именно смысле я позволяю себе истолковывать полученное им свыше откровение. Прошу вас передать ему это от меня.
Она моргнула два или три раза, очевидно, стараясь про себя повторить сказанное. Потом, словно спеша разгрузить свою память, простилась со мною:
– Я тотчас же доложу их величествам то, что вы мне сейчас сказали, и очень вам за это благодарна.
Пока она прощается с княгиней Палей, великий князь уводит меня вместе со своим сыном к себе в рабочий кабинет, и Дмитрий Павлович рассказывает мне, что он приехал утром из Ставки с экстренным поездом, чтобы рассказать государю о том прискорбном впечатлении, которое должно было бы произвести в войсках устранение великого князя Николая Николаевича. Прислонившись к камину, делая руками нервные жесты, он продолжает прерывающимся голосом:
– Я всё скажу государю, я решил сказать ему всё. Я даже скажу ему, что если он не откажется от своего намерения, на что еще есть время, последствия этого могут быть неисчислимы, столь же роковыми для династии, как и для России. Я, наконец, предложу ему одну комбинацию, которая может, в крайнем случае, всё примирить. Мысль о ней принадлежит мне. Я имел счастье получить на нее согласие великого князя Николая Николаевича, проявившего еще раз чувства удивительного патриотизма и бескорыстия. Мой проект заключается в том, чтобы государь, принимая верховное командование, сохранил около себя великого князя в качестве помощника. Вот что мне поручено предложить государю от имени великого князя. Но, как вы видите, его величество не спешит меня принять. Только сойдя с поезда сегодня утром, я просил у него аудиенции. Теперь десять часов вечера. И в ответ ни слова. Что вы думаете о моей идее?
– Сама по себе она мне кажется превосходной. Но я сомневаюсь, чтобы государь на нее согласился; я имею серьезные основания думать, что он непременно желает удалить великого князя из армии.
– Увы!.. – вздыхает Павел Александрович. – Я думаю так же: государь никогда не согласится оставить при себе Николая Николаевича.
Великий князь Дмитрий Павлович гневным движением отбрасывает папиросу, большими шагами ходит по комнате, потом, скрестив руки на груди, восклицает:
– В таком случае мы погибли… Потому что теперь в Ставке будет распоряжаться государыня и ее камарилья. Это ужасно…
Помолчав, он обращается ко мне:
– Господин посол, разрешите мне один вопрос. Верно ли то, что союзные правительства вмешались или накануне вмешательства, чтобы не допустить государя принять командование?..
– Нет! Назначение главнокомандующего – это внутренний вопрос, зависящий от верховной власти.
– Вы меня успокаиваете. Мне говорили в Ставке, что Франция и Англия хотят потребовать оставить великого князя Николая Николаевича. Это было бы огромной ошибкой. Вы бы разрушили популярность Николая Николаевича и восстановили бы против себя всех русских, начиная с меня.
Великий князь Павел Александрович добавляет:
– И потом, это ничего бы не дало. В том состоянии духа, в каком находится государь, он не остановится ни перед каким препятствием, он пойдет на самые крайние меры, чтобы исполнить свой замысел. Если бы союзники воспротивились, он бы скорее расторг союз, чем позволил оспаривать свою верховную прерогативу, еще удвоенную для него религиозным долгом…