Несколькими часами позже Орлов узнал, что император, который собирался уехать в Ставку Верховного главнокомандующего, вычеркнул его имя из списка лиц, призванных занять место в поезде его величества; он естественно заключил отсюда, что Николай II не хотел его видеть. С полным достоинством он воздержался от всякой жалобы, от упреков, и отправился в путь в Тифлис.
Но, раньше чем удалиться, он хотел облегчить свою совесть. В письме, адресованном графу Фредериксу, министру двора, он умолял этого старого слугу открыть глаза монарху на гнусную роль Распутина и его сообщников, на которых он указывал как на агентов Германии; он имел мужество окончить свое письмо следующим тревожным восклицанием: «Император не может более терять ни одного дня для того, чтобы освободиться от темных сил, которые его угнетают. В противном случае скоро наступит конец Романовым и России».
Среда, 15 сентября
Сегодня вечером я обедаю в частном доме с Максимом Ковалевским, Милюковым, Маклаковым, Шингаревым – это Генеральный штаб и цвет либеральной партии. В других государствах такой обед был бы самым естественным явлением. Здесь пропасть между официальным миром и прогрессивными элементами так глубока, что я готов к тому, что подвергнусь резкой критике со стороны благомыслящих кругов. И все же эти люди – непогрешимой честности, высокой культуры – всего меньше революционеры; весь их политический идеал заключается в конституционной монархии. Таким образом, Милюков, известный историк русской культуры, мог сказать во времена Думы: «Мы не являемся оппозицией его величеству, но оппозицией его величества».
Когда я приезжаю, я застаю их всех собравшимися вокруг Ковалевского, оживленно говорящего с возмущенным видом: они только что узнали, что правительство решило распустить Думу. Таким образом, прекрасные надежды, которые возникли шесть недель назад в начале сессии, уже обратились в ничто. Учреждение ответственного министерства – не более как химера; «черный блок» берет над ним верх; это победа единоличной власти, самодержавного абсолютизма и темных сил. Весь обед проходит в обсуждении тех мрачных перспектив, которые открывает этот наступательный возврат реакции.
Когда мы встаем из-за стола, один журналист сообщает, что указ, отсрочивающий заседание Думы, был подписан сегодня днем и будет опубликован завтра.
Я уединяюсь в углу гостиной с Ковалевским и Милюковым. Они сообщают мне, что ввиду оскорбления, нанесенного народному представительству, они хотят уйти из комиссий, организованных недавно в Военном министерстве, чтобы сделать более интенсивной работу заводов.
– От содействия Думы отказываются – пусть будет так! Но отныне мы предоставим одному правительству всю ответственность за войну.
Я энергично доказываю им, насколько такое поведение было бы несвоевременно и даже преступно.
– Я не могу оценивать побуждающие вас причины и ваши политические расчеты. Но как посол Франции, находящейся с вами в союзе, Франции, которая вступила в войну для защиты России, я имею право вам напомнить, что вы находитесь перед лицом врага и что вы должны запретить себе всякий поступок, всякое заявление, которое могло бы ослабить ваше военное напряжение.
Они обещают мне подумать об этом.
В конце Ковалевский говорит мне:
– Эта отставка Думы – преступление. Если бы хотели ускорить революцию, то не могли бы поступить иначе.
Я спрашиваю у него:
– Думаете ли вы, что нынешний кризис мог бы привести к революционным возмущениям?
Он обменивается взглядом с Милюковым. Затем, останавливая на мне свой светлый и острый взгляд, он отвечает мне:
– Насколько это будет от нас зависеть, во время войны революции не будет… Но, быть может, вскоре это уже не будет зависеть от нас.
Оставшись с Максимом Ковалевским, я его спрашиваю об его исторических и социальных работах. Бывший профессор Московского университета, не раз пострадавший за независимость своих мнений, принужденный уехать из России в 1887 году, он много путешествовал во Франции, в Англии, в Соединенных Штатах. В настоящее время он одно из видных лиц в среде интеллигенции. Его исследования политических и общественных учреждений России указывают на его глубокое образование, открытый и прямой ум, на мысль свободную, синтетическую и подчиненную дисциплине английского позитивизма. В его партии его считают предназначенным к большой роли в тот день, когда самодержавие превратится в конституционную монархию. Я думаю, что эта роль будет состоять исключительно в нравственном влиянии. Как все корифеи русского либерализма, Максим Ковалевский слишком умозрителен, слишком теоретичен, слишком книжен для того, чтобы быть человеком действия. Понимание общих идей и знание политических систем недостаточны для управления человеческими делами: здесь необходим еще практический смысл, интуитивное понимание возможного и необходимого, быстрота решения, твердость плана, понимание страстей, обдуманная смелость – все те качества, которых, как мне кажется, лишены кадеты, несмотря на их патриотизм и добрые намерения.
В конце я умоляю Ковалевского расточать вокруг себя без устали советы терпения и благоразумия. Я прошу его, наконец, вдуматься в признание, которое меланхолически шептал в течение нескольких дней в 1848 году один из руководителей прежней монархической оппозиции, один из организаторов известных банкетов Дювержье д’Оран: «Если бы мы знали, насколько тонки стенки вулкана, мы бы не вызывали извержения».
Четверг, 16 сентября
Отсрочка заседаний Думы обнародована. Тотчас же Путиловский завод и Балтийская верфь объявляют забастовку.
Пятница, 17 сентября
Забастовки распространяются сегодня почти на все заводы Петрограда. Но не замечается никаких беспорядков. Вожаки утверждают, что они просто хотят протестовать против отсрочки Думы и что работа возобновится через два дня.
Один из моих осведомителей, который хорошо знает рабочие круги, говорит:
– Этот раз еще нечего опасаться. Это только генеральная репетиция.
Он прибавляет, что идеи Ленина и его пропаганда поражения имеют большой успех среди наиболее просвещенных элементов рабочего класса[15].
Воскресенье, 19 сентября
На всем громадном фронте, который развертывается от Балтийского моря до Днестра, русские продолжают медленное отступление.
Вчера обширное и смелое наступление передало Вильну в руки немцев. Вся Литва потеряна.
Понедельник, 20 сентября
Забастовки в Петрограде окончены.
В Москве Союз городов и Земский союз приняли предложение, требующее немедленного созыва Думы и образования министерства, «пользующегося доверием страны». Новости, которые я получаю из провинции, приносят удовлетворение в том смысле, что они не подтверждают возможность развития революционного движения и, что касается страны в целом, свидетельствуют о непоколебимой решимости продолжать войну.
Вторник, 21 сентября Царь Фердинанд открыл свои карты: Болгария мобилизуется и готовится напасть на Сербию.
Когда Сазонов сообщает мне эту новость, я восклицаю:
– Сербия не должна позволять атаковать себя. Нужно, чтобы она сама немедленно напала.
– Нет, – отвечает мне Сазонов, – мы еще должны попытаться помешать конфликту.
Я возражаю, что конфликта избежать уже невозможно, что уже давно игра Болгарии слишком очевидна; что дипломатическое вмешательство не может теперь иметь иного следствия, как дать болгарской армии время мобилизоваться и сконцентрироваться; что если сербы не воспользуются тем, что дорога на Софию им открыта в течение еще нескольких дней, то они погибли. Наконец я заявляю, что, дабы поддержать действия сербов, русский флот должен бомбардировать Бургас и Варну.
– Нет! – восклицает Сазонов. – Болгария – одной с нами веры, мы создали ее нашей кровью, она обязана нам своим национальным и политическим существованием, мы не можем обращаться с ней как с врагом.
– Но это она делает себя вашим врагом… И в какой момент!
– Пусть! Но необходимо еще вести переговоры… Одновременно мы должны обратиться к массе болгарского народа и обнаружить перед ним ужас преступления, которое хотят его заставить совершить. Манифест, с которым император Николай обратится к нему во имя славянства, произведет, без сомнения, большое впечатление; мы не имеем права не испробовать этой последней возможности.
– Я держусь того, о чем вам только что говорил. Нужно, чтобы сербы бросились форсированным маршем на Софию. Иначе болгары будут в Белграде раньше чем через месяц.
Пятница, 24 сентября
В телеграмме, переданной из Парижа вчера вечером, мне сообщают, что французское и британское правительства решились послать корпус на Балканы.
Получив от меня это известие, Сазонов возликовал. Отправка этих войск на помощь Сербии, кажется ему, изменит весь вид балканской проблемы. Он желает, чтобы это стало как можно быстрее известно в Софии, для того чтобы болгарское правительство успело остановить свои военные приготовления. Он пытается, с другой стороны, помешать сербам напасть на болгарскую армию до того, как она начнет наступление.
Относительно этого последнего пункта я бурно спорю с ним, а поскольку я полагаю, что в Париже думают так же, то телеграфирую Делькассе: «Я с трудом понимаю мысль Сазонова. Внезапное вторжение сербской армии на болгар скую территорию вызвало бы невероятный резонанс в Германии и Австрии, а также в Турции, Греции и Румынии. Спасение Болгарии – больше не наша забота».
Суббота, 25 сентября
Поведение Болгарии вызвало у русской общественности бурное негодование. Даже те газеты, которые до сих пор проявляли сдержанность к болгарам, присоединились к всеобщему осуждению поведения Болгарии, хотя они и стремятся отделить политику царя Фердинанда от настроений его народа.
Воскресенье, 26 сентября
Вчера в Шампани началось большое наступление, которое французский генеральный штаб готовил в течение многих месяцев; оно было поддержано наступлением англичан в Арруа.