– Но император находится на фронте и каждый день меняет свое местонахождение!
– Я поеду и встречусь с ним в любом месте, где он пожелает. Я настаиваю на том, чтобы вы сообщили ему о моей просьбе об аудиенции.
– Хорошо! Я направлю ему телеграмму.
Суббота, 9 октября
Реакционные влияния усиливаются вокруг императора.
Министр внутренних дел князь Щербатов и обер-прокурор Святейшего синода Самарин, которые занимали свои посты в течение лишь трех месяцев и по своему либеральному направлению были симпатичны общественному мнению, уволены без всякого объяснения. Новый министр внутренних дел – Алексей Николаевич Хвостов, бывший губернатор Нижнего Новгорода и один из руководителей правых в Думе, человек властный. Преемник Самарина в Святейшем синоде еще не назначен.
Воскресенье, 10 октября
Император принял меня сегодня днем в Царском Селе. У него хороший вид и то доверчивое и спокойное выражение, которого я не видел у него уже давно. Мы приступаем тотчас же к цели моего визита. Я излагаю ему многочисленные соображения, которые обязывают Россию принять участие в военных действиях, предпринимаемых Францией и Англией на Балканах; я заканчиваю такими словами:
– Государь, Франция просит у вас содействия вашей армии и флота против Болгарии. Если дунайский путь не годен для перевозки войск, остается путь через Архангельск. Менее чем за тридцать дней бригада пехоты может быть таким образом перевезена из центра России в Салоники. Я прошу ваше величество дать приказ о посылке этой бригады. Что же касается морских операций, то я знаю, что восточные ветры, которые в это время года дуют на Черном море, делают почти невозможной высадку в Бургасе и Варне. Но двум или трем броненосцам легко бомбардировать форты Варны и батареи мыса Эмине, которые господствуют над бухтой Бургаса. Я прошу ваше величество дать приказ об этой бомбардировке.
Выслушав меня, не перебивая, император погрузился в довольно продолжительное молчание. Два или три раза он погладил свою бородку, устремив при этом взгляд на кончики сапог. Наконец он поднял голову и, глядя на меня своими голубыми глазами, сказал:
– С моральной и политической точки зрения я не могу оставаться в нерешительности по поводу ответа, которого вы ждете от меня. Я согласен с тем, что вы мне сказали. Но вы понимаете, что с практической точки зрения я обязан проконсультироваться со своим штабом.
– Следовательно, ваше величество уполномочивает меня информировать правительство Республики о том, что в самые кратчайшие сроки русский военный контингент будет направлен в Сербию через Архангельск?
– Да.
– Могу ли я также сообщить, что в самом ближайшем будущем русская черноморская эскадра получит приказ о бомбардировке фортов Варны и Бургаса?
– Да… Но чтобы оправдать в глазах русского народа эту операцию, я должен подождать, пока болгарская армия начнет враждебные действия против сербов.
– Благодарю ваше величество за это обещание.
Наша беседа принимает затем более интимный характер. Я спрашиваю императора относительно впечатлений, которые он привез с фронта.
– Мои впечатления, – говорит он мне, – превосходны. Я испытываю больше твердости и уверенности, нежели когда-либо. Жизнь, которую я веду, находясь во главе моих армий, такая здоровая и действует на меня таким живительным образом! Как великолепен русский солдат! И у него такое желание победить, такая вера в победу.
– Я счастлив слышать это от вас, ибо усилия, которые еще предстоит нам свершить, огромны, и мы можем победить только благодаря настойчивости и упорству.
Император отвечает, сжав кулаки и поднимая их над головою:
– Я весь настойчивость и упорство. И таким останусь до полной победы.
Наконец он спрашивает меня о нашем наступлении в Шампани, восхищаясь чудесными качествами французских войск. В заключение он касается жизни, которую я веду в Петрограде.
– Право, мне вас жаль, – говорит он, – вы живете в среде подавленности и пессимизма. Я знаю, что вы мужественно сопротивляетесь удушливому воздуху Петрограда. Но если когда-либо вы почувствуете себя отравленным, посетите меня в тот день на фронте, и я обещаю, что вы тотчас же выздоровеете.
Став внезапно серьезным, он прибавляет суровым тоном:
– Эти петербургские миазмы чувствуются даже здесь, на расстоянии двадцати двух верст. И наихудшие запахи исходят не из народных кварталов, а из салонов.
Какой стыд! Какое ничтожество! Можно ли быть настолько лишенным совести, патриотизма и веры?
Встав при этих словах, он благосклонно говорит:
– Прощайте, мой дорогой посол, я должен вас покинуть, сегодня вечером я уезжаю в Ставку, и у меня еще много дел. Надеюсь, мы будем говорить только хорошее друг другу, когда снова увидимся…
Понедельник, 11 октября
Я обедал наедине с госпожой П. Она спросила меня:
– Итак, каким вы вчера нашли императора?
– В очень хорошем состоянии духа.
– Следовательно, он и не подозревает, что именно уготовлено для него?
С чисто женским воодушевлением она рассказала мне о нескольких беседах, которые провела с различными людьми в течение последних дней и суть которых заключалась в следующем: «Так больше не может продолжаться. В ходе своей истории России часто приходилось терпеть правление фаворитов, но по сравнению с мерзостью правления Распутина она ничего подобного не знает. Следует решительно прибегнуть к великому средству прошлого, единственно возможному и эффективному средству в период автократического режима: следует низложить императора и на его место поставить царевича Алексея с великим князем Николаем в качестве регента… Время не терпит, поскольку Россия находится на краю пропасти…»
Подобный разговор имел место в салонах Санкт-Петербурга в марте 1801 года. Единственной целью заговорщиков тех дней, Палена и Беннигсена, было добиться отречения Павла I в пользу его сына.
Вторник, 12 октября
На основании некоторых разговоров, которые вчера вечером госпожа Вырубова вела в благочестивом доме, в котором причащаются во имя Распутина, бодрое настроение, уверенность, увлечение, которые я наблюдал у императора, объясняются в значительной мере восторженными похвалами, которые императрица ему расточает с тех пор, как он ведет себя «как истинный самодержец». Она беспрерывно ему повторяет: «Отныне вы достойны своих самых великих предков; я убеждена, что они гордятся вами и что с высоты неба вас благословляют… Теперь, когда вы находитесь на пути, указанном Божественным Провидением, я не сомневаюсь более в нашей победе как над нашими внешними врагами, так и над врагами внутренними; вы спасете одновременно родину и трон… Как мы были правы, слушая нашего дорогого Григория! Как его молитвы помогают нам перед Богом!..»
Я часто слышал споры на тему о том, искренен ли Распутин в утверждении своих сверхъестественных способностей или же он, в сущности, не более чем лицемер и шарлатан. И мнения почти всегда разделялись, так как старец полон контрастов, противоречий и причуд. Что касается меня, я не сомневаюсь в его полной искренности. Он не обладал бы таким обаянием, если б не был лично убежден в своих исключительных способностях. Его вера в собственное мистическое могущество является главным фактором его влияния. Он первый обманут своим пустословием и своими интригами; самое большее, что он прибавляет к этому, – некоторое хвастовство. Великий мастер герметизма, остроумный автор «Philosophia magna», Парацельс, совершенно правильно заметил, что сила чудотворца имеет необходимым условием его личную веру: «Он не способен сделать то, что считает неисполнимым для себя…» Как может не верить сам Распутин, что от него исходит исключительная сила? Каждый день он встречает подтверждение легковерия окружающих. Когда, чтобы внушить императрице свои фантазии, он говорит, что вдохновлен Богом, ее немедленное послушание доказывает ему самому подлинность его притязаний. Таким образом, они оба взаимно гипнотизируют друг друга.
Имеет ли Распутин такую же власть над императором, как над императрицей? Нет, и разница ощутима.
Александра Федоровна живет по отношению к старцу как бы в гипнозе: какое бы мнение он ни выразил, какое бы желание ни изложил, она тотчас же повинуется; мысли, которые он ей внушает, врастают в ее мозги, не вызывая там ни малейшего сопротивления. У царя подчинение значительно менее пассивное, значительно менее полное. Он верит, конечно, что Григорий – «Божий человек», тем не менее он сохраняет по отношению к нему большую часть своей свободной воли, он никогда не уступает ему по первому требованию. Эта относительная независимость особенно укрепляется, когда старец вмешивается в политику. Тогда Николай II облекается в молчание и осторожность, он избегает затруднительных вопросов, он откладывает решительные ответы, во всяком случае, он подчиняется только после большой внутренней борьбы, в которой его природный ум очень часто одерживает верх. Но в отношениях моральном и религиозном император глубочайшим образом подвергается влиянию Распутина; он черпает отсюда много силы и душевного спокойствия, как он признавался недавно одному из своих адъютантов Дрентельну, который сопровождал его во время прогулки.
«Я не могу себе объяснить, – говорил император ему, – почему князь Орлов выказывал себя таким нетерпимым по отношению к Распутину; он не переставал говорить мне о нем плохое и повторял, что его дружба для меня гибельна. Совсем напротив… Знайте: когда у меня бывают заботы, сомнения, неприятности, мне достаточно поговорить в течение пяти минут с Григорием, чтобы почувствовать себя тотчас же уверенным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне необходимо услышать. И впечатление от его добрых слов остается во мне в течение нескольких недель…»
Среда, 13 октября
Вчера Делькассе подал в отставку. В течение некоторого времени его мнения не совпадали с мнениями его коллег в министерстве, и к тому же он страдал нервным заболеванием.