Тезис, который активно муссируется последние несколько недель, несет на себе явно немецкую печать. Говорится, что мы должны принимать вещи таковыми, какие они есть. Обе воюющие стороны должны понять, что ни одна из них никогда не добьется решающего успеха и не сможет сокрушить другую. Война неизбежно завершится соглашениями и компромиссом. В этом случае – чем скорее, тем лучше. Если военные действия будут продолжаться, то австро-германцы создадут вокруг ныне завоеванных ими территорий и мощную непреодолимую оборонительную линию из фортификационных сооружений. Поэтому в будущем давайте откажемся от бесполезных наступлений, укроемся под защитой своих траншей, и австро-германцы будут терпеливо ждать, пока их обескураженные противники умерят свои требования. Таким образом, мирные переговоры будут, неизбежно, проводиться на основе территориальных обязательств.
Когда я слышу подобного рода аргументы, то сразу же отвечаю, что наши противники жизненно заинтересованы в скорейшем окончании войны, поскольку по всем подсчетам их материальные ресурсы лимитированы, в то время как наши ресурсы практически неистощимы. Во всяком случае, немецкий генеральный штаб слепо следует своим принципам осуществлять с упорством, достойным лучшего применения, наступательную стратегию и прилагать все усилия для достижения, любой ценой и без отдыха и передышки, сенсационных и решающих результатов. Действовать в этом направлении немцев заставляет забота о своем престиже в неменьшей степени, чем их военные доктрины. И даже если бы это было не так, то разве не элементарный здравый смысл – не позволить, чтобы битва, в которую вовлечены такие могущественные силы и которая с каждым днем становится все более масштабной, могла закончиться дипломатическим компромиссом? Эта война не является лишь делом двух групп держав, ввязавшихся в конфликт; она значит даже больше, чем антагонизм между расами. Это битва между двумя политическими догмами, между двумя тенденциями развития человеческого духа, между двумя концепциями человеческой жизни. Это схватка не на жизнь, а на смерть.
Я обсуждал эти проблемы с Путиловым, знаменитым заводчиком и финансистом. Он возразил мне:
– Но в таком случае война может еще продолжаться годами.
– Очень боюсь, что именно так.
– Вы верите в нашу победу?
– Абсолютно.
После долгой паузы, посвященной раздумью, во время которой в его серо-стальных глазах мерцал странный блеск, он мрачным тоном продолжал:
– Господин посол, ваши доводы сводятся к тому, что время работает на нас… Хорошо! Но я не уверен, что это касается России. Я знаю своих соотечественников: они быстро устают, им начинает надоедать эта война, они более не поддерживают ее.
– Разве вы не надеетесь на повторение чуда 1812 года?
– Но кампания 1812 года была очень короткой. Не более шести месяцев!.. Если мне не изменяет память, французы переправились через Неман 25 июня. Двадцать пятого ноября они, возвращаясь обратно, вновь переправились через Березину, а через несколько недель все они покинули Россию. Потом нам оставалось только пожинать плоды своей победы. Легко быть настойчивым, когда тебе сопутствует военный успех. Если бы наши войска сражались на берегах Эльбы или даже на берегах Одера – вместо того чтобы обороняться, и притом с трудом, на берегах Двины и Стрыя, то я бы легко допустил, что война может продлиться еще годы!
Воскресенье, 28 ноября
Когда Болгария объявила войну Сербии, Савинский, русский посланник в Софии, был прикован к постели в результате сильнейшего приступа аппендицита; он только недавно покинул болгарскую столицу.
Он вчера приехал в Петроград и сегодня днем нанес мне визит. Я давно был знаком с ним: это человек с острым умом, легко приспосабливающийся к обстановке и умеющий вызвать к себе расположение, то есть обладающий всеми необходимыми качествами, чтобы понравиться царю Фердинанду. В этом Савинский преуспел, во всяком случае, в личном плане.
Он поведал мне о разразившемся в последнем сентябре кризисе и о своем отчаянии, в то время как он был прикован к постели болью и высокой температурой в такое жизненно важное время. Когда разрыв между Болгарией и Сербией стал окончательным, в русскую миссию неожиданно пожаловал сам царь Фердинанд, даже не предупредив заранее о своем визите, так что Савинский не мог избежать встречи с ним. С суровым и торжественным видом, с поджатыми губами, с острым взглядом глаз под полуприкрытыми веками, царь старался контролировать свои чувства, которые далеко не были наигранными. Он начал с того, что стал сетовать на печальные обязанности своего царственного положения, сопровождая слова глубокими вздохами. Как обычно, он обратил бесчестие своего поведения в собственное восхваление. Вновь он пожертвовал собой ради благополучия своего народа! Никто никогда бы не узнал, как много ему стоило – покориться ради государственных интересов!..
Затем – словно он уже был готов предать своих новых союзников – он заговорил о недоверии, которое испытывает к Австрии и Германии. В течение тридцати лет Гогенцоллерны и Габсбурги были объектами его ненависти: он никогда не простит их. Но что из этого? Его совесть главы государства вынуждает его встать на сторону тевтонских держав… Позднее ему воздадут должное!..
После продолжительной паузы царь Фердинанд, по словам посла, сделал загадочное выражение лица и завершил свою речь такими словами: «Когда я покину политическую сцену, то пропасть, образовавшаяся между моим народом и русским народом, будет ликвидирована по мановению волшебной палочки».
После чего он поднялся с кресла во весь рост, пожал руку Савинскому и удалился медленным и торжественным шагом.
Понедельник, 29 ноября
Я никогда не мог поверить тому, что две великие страны могут так мало знать друг о друге и думать так мало друг о друге, как Россия и Соединенные Штаты. Как человеческие типы, русский и американец являются по отношению друг к другу полными антиподами.
Во всем – в политике, в религии, в этике, в интеллектуальной культуре, в формах проявления воображения и чувственности, по темпераменту, по взглядам на жизнь – они находятся на разных полюсах и противостоят друг другу. Волевые качества русского человека отмечены пассивностью и неустойчивостью, ему чужда духовная дисциплина, он счастлив только тогда, когда пребывает в мечтательном состоянии. Американца отличает позитивный и практичный склад ума, чувство долга и страстное отношение к работе. Русскому обществу Соединенные Штаты представляются эгоистичной, прозаичной и варварской нацией, лишенной традиций и достоинства, естественным пристанищем для евреев и нигилистов.
В глазах американца образ России сводится к беззакониям царизма, жестокостям антисемитизма и к невежеству и пьянству мужиков. В отличие от того, что происходит в Англии, Франции и Германии, русские крайне редко женятся на американках: я могу припомнить только три случая в тех кругах, в которых я вращаюсь, – это князь Сергей Белосельский, князь Кантакузин-Сперанский и граф Ностич.
В результате всего этого Америка едва ли входит в расчеты царского правительства или привлекает, хоть на мгновение, внимание русских государственных деятелей. То, что Соединенные Штаты могут в один прекрасный день быть призваны играть выдающуюся и, возможно, решающую роль, когда наступит время мира и истощенная Европа более не сможет бороться, никогда не приходит им в голову, и даже сам Сазонов неохотно относится к возможности обсуждения такой перспективы.
Во всяком случае, если я склонен верить тому, что говорит мне княгиня Кантакузина-Сперанская, дочь генерала Гранта (она только вчера получила письма из Нью-Йорка), американская демократия все еще, по-видимому, очень далека от понимания того, что будущее цивилизации зависит от конфликта, который в настоящее время раздирает Старый мир. На берегу Атлантики глаза начинают раскрываться и растет сознание всего того, что творится в Европе. Но за горами Аллегейни общественное мнение единогласно требует сохранить нейтралитет. Весь Средний и Дальний Запад Америки остается верным узкому материализму Джефферсона и Монро.
Вторник, 30 ноября
Одна из нравственных черт, какую я повсюду наблюдаю у русских, это быстрая покорность судьбе и готовность склониться перед неудачей. Часто они даже не ждут, когда произнесут приговор рока: для них достаточно его предвидеть, чтобы тотчас ему повиноваться; они подчиняются и приспособляются к нему как бы заранее.
Этой врожденной наклонностью вдохновился писатель Андреев в рассказе, только что прочитанном мною и полном захватывающего реализма; называется он «Губернатор».
Однажды этому высокопоставленному чиновнику предстояло подавить народное восстание. Он выполнил задачу так, как его обязывал профессиональный долг, – другими словами, с безжалостной жестокостью. Кровь текла рекой. Было убито сорок семь человек, включая девять женщин и трех детей; двести раненых были отправлены в больницы. Сразу же после этой трагедии губернатора тепло поздравили за проявленные им энергичные действия, и по официальным каналам он получил самые лестные одобрительные отзывы. Но все эти знаки благоволения оставили его равнодушным, поскольку его мучили воспоминания о том трагическом дне. Не то что он испытывал какие-либо угрызения совести – как раз совесть менее всего беспокоила его: всё, что он сделал, он сделал бы вновь. Но его мучила и все время стояла перед глазами картина убитых и раненых, лежавших на площади.
Затем с ежедневной почтой он стал получать анонимные письма, содержавшие проклятья и угрозы; его называли «убийцей женщин и детей». В одном письме было написано: «Мне сегодня ночью снились твои похороны. Тебе осталось недолго жить». Из другого письма он узнал, что революционный трибунал приговорил его к смерти. Таким образом, мысль, что его конец близок, постепенно твердо овладела его рассудком. «Я буду убит пулей из револьвера, – говорил он себе. – В нашем маленьком городе никто не знает, как делать бомбы; они берегут их для действительно важных персон в Санкт-Петербурге и в Москве…»