Отставка Хвостова – дело рук Распутина. В течение некоторого времени между этими двумя лицами шла борьба не на живот, а на смерть. По этому поводу по городу ходят самые странные, самые фантастические слухи. Говорят, будто Хвостов хотел убить Гришку через преданного ему агента, Бориса Ржевского; Хвостов при этом действовал в союзе с прежним приятелем Распутина, ставшим затем его злейшим врагом, с монахом Илиодором, живущим теперь в Христиании. Но директор Департамента полиции Белецкий, креатура Распутина, напал на след заговора и донес непосредственно императору. Отсюда внезапная отставка Хвостова.
Суббота, 5 февраля
Три дня всюду собирал сведения о новом председателе Совета министров. То, что я узнал, меня не радует.
Штюрмеру 67 лет. Человек он ниже среднего уровня. Ума небольшого, мелочен, души низкой, честности подозрительной, никакого государственного опыта и никакого делового размаха. В то же время с хитрецой и умеет льстить.
Происхождения он немецкого, что видно по фамилии. Он внучатый племянник того барона Штюрмера, который был комиссаром австрийского правительства по наблюдению за Наполеоном на острове Святой Елены.
Ни личные качества Штюрмера, ни его прошлая административная карьера, ни его социальное положение не предназначали его для высокой роли, ныне выпавшей ему. Все удивляются этому назначению. Но оно становится понятным, если допустить, что он должен быть лишь чужим орудием; тогда его ничтожество и раболепность окажутся очень кстати. Назначение Штюрмера – дело рук камарильи при императрице; за него перед императором хлопотал Распутин, с которым Штюрмер близко сошелся. Недурное будущее все это нам готовит!
Воскресенье, 6 февраля
Полковник Татаринов, военный атташе в Бухаресте, завтра уезжает из Петрограда к месту службы.
Совещание с начальником Главного штаба и с министром иностранных дел дают ему возможность точно ознакомить румынский главный штаб с мерами, которые Россия может предпринять для помощи Румынии.
Что касается заключения военной конвенции, акта прежде всего правительственного, то нужно, чтобы Брэтиану определенно высказался о готовности вступить в переговоры о конвенции, что ему и предлагал Сазонов.
Но до сих пор румынский посол, этот официальный и естественный выразитель мнений своего правительства, не получал никаких инструкций. На вопрос Сазонова о намерениях Брэтиану он должен был ответить:
«Мне о них ровно ничего не известно…»
Понедельник, 7 февраля
Штюрмер назначил управляющим своей канцелярией Манасевича-Мануйлова. Назначение скандальное и знаменательное.
Я немного знаком с Мануйловым, что приводит в отчаяние честного Сазонова. Но могу ли я не знаться с главным информатором «Нового времени», этой самой влиятельной газеты? Но я его знал и до моего назначения посланником. Я с ним виделся около 1900 года в Париже, где он работал как агент охранного отделения под руководством Рачковского, известного начальника русской полиции во Франции.
Мануйлов – субъект интересный. Он еврей по происхождению; ум у него быстрый и изворотливый; он любитель широко пожить, жуир и ценитель художественных вещей; совести у него ни следа. Он в одно время и шпион, и сыщик, и пройдоха, и жулик, и шулер, и подделыватель, и развратник – странная смесь Панурга, Жиль Блаза, Казановы, Робера Макэра и Видока. «А вообще – милейший человек».
В последнее время он принимал участие в подвигах охранного отделения; у этого прирожденного пирата есть страсть к приключениям и нет недостатка в мужестве. В январе 1905 года он вместе с Гапоном был одним из главных инициаторов рабочей демонстрации, использованной властями для кровавой расправы на Дворцовой площади. Несколько месяцев спустя он оказался одним из подготовителей погромов, пронесшихся над еврейскими кварталами Киева, Александровска и Одессы. Он же, как говорят, брался в 1906 году за организацию убийства Гапона, болтовня которого становилась неудобной для Охранного отделения. Сколько, действительно, у этого человека прав на доверие Штюрмера!..
Вторник, 8 февраля
Мануйлов сегодня явился ко мне с визитом. Затянут в прекрасно сшитый сюртук, голова напомажена, осанка внушительная. Лицо этого прохвоста светится ликованием и важностью. Принимаю его со всем почетом, соответствующим его новому званию.
Он говорит со мною о своей новой роли при Штюрмере. Перечисляет свои полномочия, чтобы дать мне почувствовать их значение, которое и без того очень велико. Приняв важный вид, он изрекает такой афоризм:
– В самодержавном государстве со 180 миллионами населения управляющий канцелярией председателя Совета министров и в то же время министра внутренних дел совершенно естественно является значительной фигурой.
– Совершенно естественно!
Затем он пускается в восторженные похвалы своего начальника:
– Штюрмер человек высокого ума: в нем есть качества крупного государственного человека; на сто голов выше ставлю я его против разных Горемыкиных и Сазоновых; он восстановит традиции Нессельроде и Горчакова. Будьте уверены, что он оставит имя в истории.
Не желая оказаться совсем в дураках, я замечаю:
– Что касается оставления следа в истории, то на это есть ведь много разных способов.
– Ах! Способ Штюрмера будет хороший… Вы в этом не станете сомневаться, когда ближе познакомитесь с ним. И это будет вскоре, так как Штюрмер с нетерпением хочет вступить в сношения с вашим превосходительством; он надеется, что эти сношения станут совершенно сердечными и тесными. Нужно ли говорить, как этого желаю я?
Окончив эти излияния, он встает. Провожаю его до двери, и тут вдруг воскресает предо мною тот Мануйлов, которого я знал раньше. Он останавливается и говорит мне вполголоса:
– Если вам что-нибудь только понадобится, дайте мне знать. У Штюрмера ко мне доверие полное, никогда он ни в чем мне не откажет… Итак, я к вашим услугам!
Долго не забуду выражение его глаз в эту минуту, его взгляда, в то же время и увертливого, и жестокого, и циничного, и хитрого. Я видел пред собою олицетворение всей мерзости охранного отделения.
Среда, 9 февраля
Вот точное изложение таинственных событий, приведших к опале министра внутренних дел Алексея Хвостова. Печальный бросают они свет на состояние низов нынешнего режима.
Назначение в октябре 1915 года Хвостова министром внутренних дел было императору не подсказано Распутиным и Вырубовой, а прямо навязано. В этом деле крупную роль сыграл мошенник высшего полета, некий князь Михаил Андроников; это приспешник «старца», его обычный прихвостень, главный исполнитель его поручений. Назначение Хвостова было, таким образом, победой камарильи при императрице.
Но вскоре возгорелся личный конфликт между новым министром и его товарищем, пройдохой Белецким, директором Департамента полиции. В этом мире низких интриг, завистливого соревнования, тайной вражды недоверие бывает взаимным, а вражда – постоянным явлением. Поэтому Хвостов вскоре оказался на ножах со всей шайкой, которая его же провела к власти. Почувствовав, что дело его плохо, он тайно повернул фронт. А так как его честолюбие соткано из цинизма, дерзости и тщеславия, то он сразу решил создать себе громкую славу избавлением России от Распутина.
Он проведал, что монах Илиодор, из поклонников старца ставший его смертельным врагом, живет в изгнании в Христиании, где он написал книгу, полную скандальных разоблачений о своих отношениях с двором и Гришкой. Хвостов решил достать эту рукопись, в которой он полагал найти талисман, при помощи которого можно было бы заставить императора прогнать Распутина и даже, быть может, удалить от себя императрицу. Естественно не доверяя подчиненной ему официальной полиции, он решил послать в Христианию своего личного агента Бориса Ржевского, темного литератора, не раз приговоренного судом. Пока Ржевский готовился к поездке в Норвегию через Финляндию, его жена в отместку за его жестокое обращение донесла Распутину о замысле; старец немедленно обратился к своему другу Белецкому.
Это прирожденный полицейский, очень находчивый и ловкий человек, без всяких правил, руководящийся только служебными соображениями, способный на что угодно, только бы сохранить царское к себе благоволение. Быстрый на решения, он немедленно решил устроить западню своему министру. Сделать это надо было тонко.
Белецкий поручил дело одному из своих лучших исполнителей, жандармскому полковнику Тюфяеву, служившему на станции Белоостров. Ржевский, доехав до этой станции, устремился в буфет. Тюфяев загородил ему дорогу, затем сделал вид, будто Ржевский его толкнул, потерял как будто равновесие и что есть мочи наступил Ржевскому на ногу. Тот вскрикнул от боли. Тюфяев притворно принял его крик за дерзость по своему адресу. Два заранее поставленных жандарма схватили Ржевского и повели его в станционное жандармское управление. У него потребовали паспорт, его обыскали; он сперва ссылался на то, что он едет по поручению министра внутренних дел, по делу, известному только министру. Жандармы делали вид, что ему не верят; его прижали к стенке строгим допросом – как это умеют делать в охранном отделении. Ему небо с овчинку показалось, он перетрусил, но вскоре догадался, чего от него хотят, – признался, что получил от Хвостова поручение организовать вместе с Илиодором убийство Распутина. Был составлен протокол его допроса и доставлен директору Департамента полиции, который его немедленно представил в Царское Село. На следующий день Хвостов был уволен.
Четверг, 10 февраля
Проезжая около четырех часов по Литейному, я заглянул в антикварную торговлю Соловьева и стал рассматривать в глубине безлюдного магазина прекрасные французские издания XVIII века. В это время входит стройная дама лет тридцати и садится за столик, на который для нее кладут папку с гравюрами.
Она прелестна. Ее туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утонченном вкусе. Из-под расстегнутой шиншилловой шубки видно платье из серебристо-серого шелка, отделанное кружевами. Шапочка светлого меха очень идет к ее пепельным волосам. Выражение лица гордое и чистое, черты прелестны, глаза бархатистые. На шее при свете зажженной люстры сверкает ожерелье из чудного жемчуга. С большим вниманием разглядывает она каждую гравюру, иногда от напряжения мигает и приближает лицо к гравюре. По временам она наклоняется направо, где около нее поставлена табуретка с другой папкой гравюр. Малейшее ее движение отдает медленной, волнообразной, нежащей грацией…