Пропорционально числу жителей, Россия – страна, следующая за Китаем в смысле малого числа образованных и достойных людей. Поэтому кончина Максима Ковалевского является с национальной точки зрения очень чувствительной утратой.
Понедельник, 10 апреля
Обедаю у Донона с графом и графиней Потоцкими, князем Радзивиллом и его племянницей, княгиней Радзивилл, графом Броэль-Плятером, графом Владиславом Велепольским и др. Общество чисто польское, и потому все высказываются совершенно свободно.
Из того, что говорится, из сообщаемых фактов, пусть и в смягченных выражениях, я заключаю, что война, для которой Центральная и Западная Европа так напрягает все свои военные и политические способности, и морально, и материально не по плечу России.
После обеда Велепольский отзывает меня в сторону и высказывается совершенно откровенно:
– Я учился в свое время в Берлинском университете, и, сознаюсь, у меня осталось глубокое и, скажу, отрадное впечатление о том времени. Тем не менее я глубоко ненавижу Пруссию и я вполне лояльный подданный Николая. Но следы немецкого воспитания остались во мне, и когда я начинаю философствовать о России…
И обильным подбором исторических аргументов он старается доказать мне, что при всей своей внешней мощи Россия – наиболее слабая из воюющих сторон и потому должна первая сдаться: она мало производит вследствие своей общей отсталости, и, с другой стороны, слабо развитое национальное самосознание не может сопротивляться разлагающему действию долгой войны.
Вторник, 11 апреля
Третьего дня бои у Вердена достигли, по-видимому, наибольшего напряжения и ожесточения. Яростный натиск германских атак нами успешно отбит по всей линии… Никогда еще во всей нашей истории душа французов не поднималась до такой высоты. Сазонов, чуткий по природе, говорил со мной об этом сегодня.
Среда, 12 апреля
Князь Константин Броэль-Плятер уезжает в Лондон, Париж и Лозанну для совещания со своими соотечественниками-поляками.
Я пригласил его сегодня к завтраку; были еще граф Владислав Велепольский и граф Иосиф Потоцкий; больше никого не было, и мы могли говорить совершенно свободно.
На основании вчерашней конфиденциальной беседы с Сазоновым я мог уверить их в том, что император по-прежнему либерально настроен по отношению к Польше.
Велепольский ответил мне на это:
– Я совершенно спокоен относительно намерений императора и Сазонова. Но Сазонов может не сегодня завтра исчезнуть с политической арены. И в таком случае, чем мы гарантированы против слабости императора?
Плятер считает, что Сазонов должен взять в свои руки решение польского вопроса и сделать его международным.
Я решительно восстаю против этой мысли. Предложение сделать польский вопрос международным вызвало бы взрыв негодования в русских националистических кругах и свело на нет симпатии, завоеванные нами в других слоях русского общества. Сазонов также резко воспротивился бы этому. А банда Штюрмера подняла бы крик против западной демократической державы, пользующейся союзом с Россией для вмешательства в ее внутренние дела. Я прибавляю:
– Вы знаете, как к Польше относится французское правительство. Я могу вас уверить, что оно не перестает заботиться о вас. Но его содействие будет тем действительнее, чем оно будет меньше заметным, чем меньше будет оно носить официальный характер. Я же пользуюсь каждым случаем говорить с министрами о Польше; я узнаю, выясняю их взгляды, их колебания и их возражения по поводу сложной и трудной задачи провозглашения польской независимости. Рассматриваемые даже как только частные мнения, их неоднократные заявления (ни один из них, даже Штюрмер, не решался возражать при мне против намерений императора по отношению к Польше) создают нечто вроде нравственного обязательства, которое даст возможность французскому правительству при окончательном решении выступить с исключительной авторитетностью.
Плятер обещает поговорить в таком ключе со своими соотечественниками, но он не скрывает от меня, что ему трудно будет переубедить их.
Пятница, 14 апреля
Несмотря на опасность, продолжительность и трудность путешествия, почти каждую неделю кто-нибудь да приезжает сюда из Франции – офицеры, инженеры, коммерсанты, журналисты и т. д. Те, кто остаются надолго и кто от природы наблюдательны, говорят мне, что они неприятно поражены сдержанным и даже холодным отношением либеральных русских кругов к Франции.
К несчастью, это так. Взять хотя бы газету «Речь», официальный орган кадетов, – это один из органов печати, особенно охотно замалчивающих наши военные действия и редко удостаивающих похвалы наши войска; эта газета особенно охотно отмечает медлительность и ошибки нашей стратегии. За исключением Милюкова, Шингарева, Маклакова и некоторых других, большинство конституционно-демократической партии все еще не может забыть своего давнего и упорного недоброжелательства к Антанте.
Недовольство это началось десять лет тому назад. После неудачной японской войны по всей России начались бунты, забастовки, заговоры, убийства правительственных агентов, восстания во флоте и армии, аграрные беспорядки, погромы. Казна в то время была совершенно пуста. Велись переговоры о займе в два миллиарда двести пятьдесят миллионов франков на парижском денежном рынке. Эмиссия была очень соблазнительна для наших банков и нашей прессы. Правительство Республики не могло сразу решиться дать согласие на ту операцию, так как наши левые требовали, чтобы условия займа были представлены на утверждение Государственной думы, которая в таком случае стала бы диктовать свои условия царскому правительству. Конечно, граф Витте противился этому всеми силами.
Положение французского радикального кабинета под председательством Леона Буржуа было очень щекотливое: давать ли Франции деньги на поддержку монархического абсолютизма в России? В столкновении между русским народом и самодержавием на чью сторону должна стать Франция: на сторону угнетателей или угнетаемых? Одно обстоятельство заставило наших министров согласиться на ходатайство императорского правительства. Обстоятельство это было неизвестно французскому общественному мнению. Дело заключалось в том, что отношения между Францией и Германией в то время были очень натянутые; Алхесирасский договор был лишь дипломатическим перемирием. С другой стороны, мы знали о ловких интригах императора Вильгельма, которыми он старался опутать Николая с целью заключить с ним союз, который Франции пришлось бы допустить. Можно ли было при таких условиях разрывать с царизмом? В апреле 1906 года правительство Республики согласилось на реализацию русского займа. Этим оно оставалось верно основному началу нашей внешней политики: считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости. Но такая политика Франции вызвала взрыв возмущения в демократических кругах Думы. И это чувство живо до сих пор.
Суббота, 15 апреля
Я был с визитом у госпожи Танеевой, супруги статс-секретаря и директора Канцелярии его величества, матери госпожи Вырубовой.
Я давно не был у нее, хотя мне всегда приятно беседовать с ней в ее старинных покоях в Михайловском дворце, она хранит так много воспоминаний о старине.
Ее отец, генерал-адъютант Илларион Толстой, был близок ко двору Александра II, ее дед по матери, князь Александр Голицын, состоял при великом князе Константине Николаевиче во время его наместничества в Польше. Кроме того, вот уже сто лет как в семье Танеевых от отца к сыну переходит место директора Канцелярии его величества.
Она как-то показывала мне дневник своей бабушки, княгини Голицыной, времен польского восстания 1830–1831 годов. Из него видно, как неверно русские понимали тогда Польшу и с каким великодушием они прощали полякам три раздела их родины…
Но сегодня я говорил с ней не о Польше, а старался расспросить ее о дочери, госпоже Вырубовой, о разнообразных обязанностях, которые та несет при дворе с неослабным усердием, к которому ее обязывает доверие императрицы.
– Да, – сказала она, – моя бедная Аня иногда страшно устает. Ни минуты покоя… С тех пор как император уехал в Ставку, императрица завалена работой, она хочет быть в курсе всех дел. Этот славный Штюрмер с ней постоянно советуется. Она готова работать. Но в результате моей дочери приходится писать массу писем, нести массу хлопот.
Среда, 19 апреля
Вчера русские взяли Трапезунд. Успех этот, быть может, оживит в умах мечту о Константинополе, о котором почти совсем забыли за последнее время.
На протяжении четырех с половиной веков красный флаг ислама развевался над Трапезундом: с русской армией возвращается христианская цивилизация. После крушения греческой империи в 1204 году Комнины переправили остатки своего былого могущества и своего богатства на Понтийское побережье. Их новая империя быстро достигла высокого уровня могущества, блеска и благополучия. В наивном представлении труверов Востока императоры Трапезунда виделись в качестве сказочных монархов, в качестве властелинов, овеянных славой и обладавших несметными богатствами. Это была страна Далекой Принцессы. В действительности же Трапезундская империя в течение трех столетий была передовым бастионом византийского христианства и европейской цивилизации, противостоявшей турецким завоевателям.
Четверг, 20 апреля
Сегодня Страстной четверг, и, согласно обычаю, послы и посланники католических держав были в парадной форме у обедни в часовне Мальтийского ордена.
В тесной церкви, украшенной восьмиугольными крестами, перед креслом Великого Магистра Ордена и при виде латинских надписей я, как и в прошлом году, вспоминаю о причудах безумного Павла. Как и в прошлом году, торжественная литургия напоминает мне о потерях, понесенных Францией, о тысячах погибших, число которых продолжает расти. Будут ли когда-либо снова принесены такие жертвы? Особенно вспоминаю я героев Вердена, которые так возвеличили извечные французские доблести, которые так просто и вдохновенно шли на подвиг.