Теперь Зине многое становилось ясным. Михалыч не мог повторить судьбу Каца — тот был редким специалистом, такие хирурги на вес золота. Он и в морге был незаменим. А простой Михалыч… Теперь картина сложилась полностью, со всеми недостающими фрагментами головоломки. В ней вполне уместны были и бутылка водки на дежурстве, и затаенное отчаяние в глазах.
— Он один живет? — поинтересовалась Зина.
— Вроде один. Заходит к нему одна дамочка. По двору соседка. Но это так, шуры-муры, а не сожительство.
— Вижу, ты навел справки, — усмехнулась Крестовская.
— Работа такая. Хочешь не хочешь, а приходится.
— Почему о вахтере? Подозревал его?
— Ну… — Матвеев отвел глаза в сторону. Он был не только хорош собой, но и не глуп. Зина почувствовала щемящий укол в сердце.
— Вот и пришли… — пропустив Крестовскую вперед, Матвеев пошел за ней. Они миновали железные ворота, подпиравшиеся щербатыми деревянными палками, быстро прошли пахнущий кошачьей мочой подъезд и оказались в большом дворе. На веревках сушилось разноцветное белье.
Как и во всех дворах Молдаванки, здесь было полно котов — целых пять штук. Разного окраса и размеров. Они тулились возле узенького крыльца, у ног пожилой полной женщины в выцветшем халате, которая чистила в большом медном тазу рыбу. Женщина, рыба в тазу, коты, красочное белье — все это выглядело так живописно, что Зина поневоле залюбовалась открывшейся перед ней картиной.
— А вы шо, до кому? — кинув рыбьи потроха оживившимся котам, тетка с нескрываемым любопытством уставилась на Матвеева и Зину.
— До Михалыча, мадам, — вежливо ответил Матвеев.
— А шо до Михалыча, до чего это вам? — Мадам явно горела желанием вступить в разговор.
— До дела, мадам, — поддерживал разговор Матвеев, — до дела сюдой ходим, бродим…
— Так с ночи он спит, старый алкаш! — радостно прокомментировала мадам. — И не выходил сегодня. Я его не видала за мои глаза.
— Как с ночи? — похолодела Зина, прекрасно помня, что в эту ночь Михалыч должен был быть на дежурстве в институте.
— Так под ночь заявился, шатун, шо твоя селедка до бочки, старый алкаш! Допоздна вже было, часиков 11 ночи стукнуло. Я до кровати поздно ходю. А так до форточки задошлась, горло продышать, а он и через двор, за весь двор шкандыбает до своей веранды. За второй этаж к себе, говорю. И меня не завидел, хоть я до него и поздоровкалась! Пьяный. От совсем як шкарпетка!
— Он один был? — поинтересовалась Зина, усмехаясь тому, что ни один человек на земле, кроме коренных обитателей Молдаванки, ни за что не понял бы связь между пьянством и носками — шкарпетками. Но Зина была коренной одесситкой и прекрасно поняла, что имела в виду мадам. Мадам говорила за запах. Это означает, что от Михалыча пахло спиртным. Или лекарствами?
— Да один, как рог на лбу! — художественно живописала мадам. — До кого за него в такую пору шастать?
Вежливо поблагодарив ценный источник сведений, Зина и Матвеев пошли к веранде, на которой и жил нужный им вахтер Михалыч.
— Плохо, — вполголоса сказал Матвеев. — По какой причине он ушел с работы в 11 ночи? Насколько я понимаю, он должен был сидеть на вахте всю ночь?
— Всю, — подтвердила Зина.
— Совсем хреново! — вздохнул Матвеев.
Они стали подниматься по шаткой скрипучей лестнице, с тревогой глядя себе под ноги.
— Можно ли спутать запах лекарств с водкой? — вдруг произнес Матвеев, и Зина чуть не споткнулась, настолько ее поразил тот факт, что они мыслят совершенно одинаково.
— Можно, — кивнула она. — Если он принимал спиртовую настойку — валериану, боярышник… И принимал достаточно много. Настойка — это спирт, такой же, как и водка.
— Капли от сердца? — нахмурился Матвеев.
— Да, есть и такие, — снова кивнула Зина.
Дверь в квартиру Михалыча была открыта. Из длинного коридора доносился шум, гвалт. Пахло жареной рыбой. Где-то в темноте возились маленькие дети. Запах жареной рыбы плотно заполнял все пространство.
Из глубин коридора возник косматый старик с газетой.
— До кого будете, молодые люди?
— До Михалыча, — коротко ответил Матвеев.
— А… Последняя дверь по коридору, в самом конце, — и старик исчез в рыбьем чаду, словно растворился в воздухе.
Матвеев стукнулся локтем о какое-то ржавое корыто и выругался сквозь зубы. Крестовская рассмеялась. Ей до боли была знакома эта обстановка! Все коммунальные квартиры похожи одна на другую.
Нужная им дверь была старой, хлипкой, какой-то покосившейся, с почти слезшей краской. Она являлась отличной иллюстрацией нищеты и убожества. Зине стало печально, но она подумала, что по сравнению с лагерями, по сравнению с тем, что он прошел, эта дверь для Михалыча должна была являться верхом роскоши!
Матвеев забарабанил в дверь кулаком, и откуда-то сбоку тут же появился мужчина средних лет. Он грустно повел очами и юркнул обратно. Никакого ответа на стук не было.
— Может, его нет дома? — засомневалась Крестовская.
— А мы проверим! — из отворота пальто Матвеев достал несколько странных ключей и принялся бодро, со знанием дела, ковырять ими в замке.
— Это что? — перепугалась Зина.
— Воровские отмычки, — усмехнулся Матвеев, с интересом наблюдая за ее реакцией. — Я все-таки в уголовном розыске работаю!
— Мерзко, — поморщилась Крестовская.
Наконец в замке что-то щелкнуло, и дверь стала отворяться.
— Изнутри заперто было, — сказал, словно констатируя, Матвеев.
Следом за ним Зина шагнула в комнату и сначала и не сообразила, что за темная тень заполняет все пространство, и почему в этой тени так неподвижно застыл Матвеев. Только потом она поняла.
Михалыч висел в петле под потолком на крюке от люстры. Его длинное, темное тело выглядело настолько огромным, что, казалось, заслоняет всю комнату своеобразным, страшным щитом.
— Так я и думал, — мрачно произнес Матвеев.
Оба одновременно бросились к телу. Матвеев забрался на стол и аккуратно снял веревку с крюка, пока Зина поддерживала уже застывшее, начинающее коченеть тело. Затем они аккуратно уложили его на пол. Крестовской было сразу понятно, что Михалыч мертв — на его вздувшейся шее отчетливо проступала черная странгуляционная борозда.
— Что скажешь? — сжав губы, Матвеев смотрел на Зину.
Опустившись вниз, на пол, Крестовская быстро принялась исследовать тело, бормоча по своей профессиональной привычке:
— Мертв давно. Я бы сказала, часов десять, не меньше. По виду похоже на самоубийство. Странгуляционная борозда выделяется отчетливо, значит, он умер от повешения… Перелом шейных позвонков. Плюс асфиксия. Лицо тоже так выглядит, багровый цвет. Совпадает со всеми признаками. А вот запаха алкоголя не чувствуется. Но он мог выветриться. Содержание алкоголя в крови и клетках покажет только анализ в морге.
— Смотри-ка, что это такое? — перебил ее Матвеев, заметив какой-то белый листок на столе. Это был листочек, вырванный из дешевого блокнота.
— «В моей смерти прошу никого не винить. Жить так больше не имеет смысла…» — прочитал он вслух. — Это предсмертная записка. Он покончил с собой. Все ясно.
— Дай-ка мне! — Зина выхватила записку из рук Матвеева, почувствовав внезапно какую-то нервную дрожь. Чтобы тщательно разглядеть, подошла к окну, к свету… И застыла.
— Что не так? — насторожился Матвеев.
— Все не так, — Зина наконец обернулась к нему. — Кирилл, он не писал эту записку!
— Ты знаешь его почерк? Это не его?
— Нет, почерк как раз похож… Только вот… Эта записка написана правой рукой! Посмотри на наклон букв. Правой рукой! А Михалыч был левшой!
— Вот тебе и раз… — удивился Матвеев. — Выходит, убийца об этом не знал?
— Не знал! — убежденно сказала Крестовская. — Его почерк подделали, записку подложили. Но убийца не знал, что Михалыч пишет левой рукой!
— Как же тогда самоубийство?
— Думаю, ему дали какой-то препарат, повышающий внушаемость, и заставили это сделать. Есть такие препараты. А как те две естественные смерти — когда мы с тобой прекрасно понимаем, что оба старика были убиты? Это пока загадка, я ее разгадать не могу. Но это очень не простой убийца!
— Михалыч его видел, так? — соображал вслух Матвеев. — И мог его опознать. За это его и убили.
— Вне всяких сомнений! Михалыч знал, кто убийца! И шел ко мне это рассказать! А я, дура… — Зина схватилась за голову.
— Ладно. Откуда ты могла знать, — попытался успокоить ее Матвеев.
— Должна была знать! — Крестовская готова была избить себя. — Никогда этого не прощу себе…
— Я пойду телефон найду, группу надо вызвать, — перебил ее Матвеев. — Не побоишься остаться тут с трупом наедине? Ой, извини. Я забыл… — смутился он.
— Здорово! — едва не рассмеялась Зина. — Вот так бы и я хотела уметь… забывать.
Матвеев быстро ушел. Накрыв лицо Михалыча снятой с диванной подушки наволочкой, Зина принялась осматривать комнату. Обстановка там была самой убогой. Стол посередине, железная кровать у стены. Старый шкаф, комод. Много книг. За неимением книжного шкафа книги были сложены прямо на пол, возле стены. Количество книг выдавало, что Михалыч был не простым вахтером.
Зина заглянула в шкаф, в комод. Минимум личных вещей. Все вещи старые, явно ношеные. Никаких дневников, личных фотографий, ничего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на его личную жизнь. В комоде нашлись документы. Судя по ним, Михалыч был совсем не стар, ему исполнилось всего 53 года. Но от пережитых страданий он выглядел глубоким стариком.
Несмотря на то что в комнате было достаточно места для осмотра, не нашлось ничего интересного. Где-то через час вернулся Матвеев со следственной группой.
— Я решил не говорить соседям, что это самоубийство. Хочу их всех допросить, — вполголоса шепнул он Зине, когда комната наполнилась людьми, и эксперты приступили к работе.
— Я с тобой! — отказать себе в удовольствии присутствовать на этих допросах Зина просто не могла.
В квартире поднялась паника. Дети были заперты по комнатам, рыбу перестали жарить. Автоматически исчезли все звуки. Страх витал в воздухе как реально осязаемое, живое тело, источающее невыносимое для человека зловоние.