Эту телеграмму я передал по радио в Константинополь. Дальше она пошла через аппараты наших стационеров, которые поддерживают непрерывную связь с Лондоном.
26 марта. Снова я съезжал на берег и снова имел случай убедиться, что карта Белого движения бита. Новый поход на Москву — бессмыслица. Да и нам трудно снабжать эту орду, пока она будет танцевать кадриль между Москвой и морем. На имя майора Варбуртона я дослал телеграмму, что дальше на белых надеяться нельзя. Необходимо изобрести новые меры борьбы с большевиками.
Я купил себе конфект и засел на "Зодиаке". Мы стоим в полуверсте от берега, и шум несчастного города не достигает до нас. Я жду распоряжения из Лондона и пишу свой доклад.
28 марта. "Зодиак" принял шифрованную радиотелеграмму из Лондона. Мне предложено срочно выслать доклад, а затем отправиться в Москву и произвести ревизию тамошних резидентов. Я должен также собрать информацию и создать новую агентуру.
Несомненно, приказ этот отдан в отместку за мою последнюю телеграмму. Но меня не пугает путешествие в Москву. Я даже рад ему. Я никогда не отказывался быть острием шпаги, которое входит в тело врага.
Через два дня я окончу свой доклад. И тогда начну готовиться к предстоящему путешествию.
29 марта. Сегодня, когда я переписывал мой доклад, матрос доложил, что меня спрашивает какой-то русский. Я попросил ввести его в каюту и убрал бумаги в чемодан. Но матрос с улыбкой ответил мне, что русского нельзя попросить в каюту, и предложил мне выйти на палубу. Я вышел, но никакого русского на палубе не было. Матрос показал за борт. Там в зеленой воде я увидел плавающего человека, который кричал вверх:
— Капитан Кент… Капитан Кент…
— Что вам угодно? — спросил я, перегибаясь через перила.
— Я прощу вашего разрешения подняться на транспорт. Я имею сообщить вам нечто очень важное.
Он произнес это на довольно хорошем английском языке. Я приказал впустить его, и он быстро вбежал по трапу, фыркая и дрожа всем телом. Вода была еще довольно холодна, и я не мог представить себе, какое дело заставило незнакомца принять эту опасную ванну. Он стоял передо мною навытяжку, не имея возможности сказать слова от холода.
Я пригласил его к себе в каюту, дал ему простыню, стакан виски и фланелевое белье. Он выпил виски залпом, завернулся в простыню, как в тогу, и спросил:
— Ведь вы из Лондона? С особыми поручениями?
— Да.
Он бросился передо мной на колени и страшно зарыдал. Я ничего не мог понять и чувствовал себя смущенным. Мне показалось даже, что он лишился рассудка.
Но когда он несколько успокоился и произнес несколько фраз, я понял, что передо мной был не безумец, а гвардейский капитан князь Александр Долгорукий, офицер разбитой деникинской армии. Он приплыл на "Зодиак" с целью упросить меня взять его с собой в Лондон. Он говорил, что он конченый человек и не может больше драться с красными, — руки его не сжимаются в кулаки. Он страшно несчастен, так как большевики последовательно замучили трех его жен. И он умолял меня взять его к себе хоть лакеем. При этом уверял, что прекрасно умеет разглаживать брюки, делать крюшон и дрессировать борзых собак. Тут же, обливаясь слезами, он упомянул, что фамилия его, очень древняя и знатная, приходилась сродни царскому дому Романовых, а через них королю Англии Георгу V.
— Бросьте реветь, — сказал я ему строго, по-военному. — Мне не нужны лакеи, тем более из царской фамилии. Встаньте сейчас же, наденьте рубашку и расскажите вашу биографию. Может быть, вы на что-нибудь и пригодитесь.
И он рассказал мне свою мрачную историю, похожую на сотни таких же историй, напечатанных в газетах и передаваемых из уст в уста.
Долгорукий был очень богатым человеком в свое время. Только для своего удовольствия он служил в гвардии, занимаясь исключительно погоней за женщинами и бутылками. В мировую войну ни одна пуля на зацепила его. После Октябрьского переворота он впервые почувствовал, что у него есть голова на плечах и что ее надо как-нибудь использовать. Чтобы избавиться от службы в строю, он присвоил себе документы военного фельдшера и определился в лазарет Красной армии.
Долгое время он боролся с коммунистами в тылу, то есть отправлял их на тот свет тайно, при помощи мышьяка и ножа. В тот момент, когда лазарет был двинут на фронт и оказался довольно близко от расположения белых, Долгорукий уехал от большевиков на автомобиле и увез с собой красивую сестру милосердия и две дюжины медицинских термометров, в которых тогда нуждались.
Заниматься медициной у белых он не захотел, хотя во время службы в лазарете приобрел некоторые навыки. Он получил командование батальоном, проникся идеей спасения России и много раз ходил в штыки. Но понемногу батальон его растаял от дизентерии, дезертирств и поражений, как и вся Белая армия. Деникин подписал отречение, а он — Долгорукий — оказался у меня в каюте совершенно голый, готовый на все, за исключением повторения кампании.
Кое-что в рассказе Долгорукого мне понравилось. Несомненно, он был изобретательным и неглупым человеком. Также хорошее впечатление произвели на меня его беспринципность и знание английского языка. После некоторого размышления я попросил его зайти на другой день к Рейли и оставить там свой адрес.
— Я прекрасно знаком с лейтенантом Рейли, — сказал Долгорукий. — Собственно, ему я и обязан встречей с вами. Но у меня нет теперь одежды. Все, что у меня было, я оставил на берегу, отправляясь к вам сюда. Конечно, одежду украли. Впрочем, я и не жалею. От проклятой жизни в сукне завелись целые стада вшей.
Я позволил ему оставить на себе мое белье и приказал подать ему одежду матроса. Он очень быстро оделся и сейчас же успокоился. Закурил сигару, принялся шутить и рассказывать всякую чепуху, так что я недоумевал, каким образом этот человек мог полчаса назад рыдать у моих ног и наниматься в лакеи. Прекрасный аристократический налет, слегка подпорченный военной распущенностью, был заметен во всех его движениях, словах, улыбке. В общем, он произвел на меня хорошее впечатление, и я отправил его на шлюпке в Севастополь, с пожеланием увидеться на другой день в шесть часов у Рейли.
30 марта. Я приехал к Рейли за час до прихода Долгорукого. Как только я открыл рот, чтобы об нем справиться, Рейли захохотал:
— Он уже побывал у вас? Что за человек! Вы его прогнали? Нет. Прекрасно. Он отличнейший парень и может нам пригодиться.
Я спросил Рейли, может ли он рекомендовать Долгорукого мне в проводники до Москвы? Рейли ответил, что лучшего спутника нельзя и придумать, если только он сам не откажется путешествовать в этом направлении. Мы не успели кончить нашего разговора, как явился Долгорукий в форме английского матроса, но с пришитыми на плечах капитанскими погонами.
— Здравствуйте, Долгорукий, — сказал я, подавая ему руку. — Ну, я согласен взять вас с собой в Лондон. Но при одном условии.
— Заранее его принимаю, — ответил князь, прикладывая руку к шапочке и краснея от радости.
— Не торопитесь так говорить. Условие тяжелое.
— А именно?
— Мы поедем в Лондон через Москву и Петербург.
Лицо Долгорукого мгновенно побледнело, и руки задрожали. Он долго стоял, не произнося ни слова. Чтобы больше не мучить его, я растолковал ему, что имею поручение от военного министерства ознакомиться с центрами большевизма. Приглашаю его с собой, так как рассчитываю на его уменье хранить тайны.
— Вы не ошиблись, капитан, — сказал Долгорукий. — С вами я пойду хоть к черту в зубы. Я отказываюсь идти на Москву под начальством Врангеля, но вы — другое дело. Когда мы выступаем?
— Через пять дней, а может быть скорей.
— Так. Разрешите мне продумать детали нашего путешествия. Я знаю современные русские условия. Когда позволите явиться с докладом?
— Завтра на "Зодиак" к утреннему завтраку.
— Есть.
На этом мы расстались. Я дал ему немного денег, чтобы он принял приличный вид. Он ушел, гордо подняв голову, как настоящий гвардеец на параде.
31 марта. Долгорукий оказался дельным человеком. Он разработал несколько проектов нашего путешествия. Я принял следующий.
Здесь в Севастополе мы сфабриковываем себе документы, удостоверяющие, что мы — русские солдаты и оба возвращаемся из турецкого плена, где пробыли два года. Оба будем хромать. При помощи этих документов, по мнению Долгорукого, мы сумеем пробраться в Советскую Россию и путешествовать там. Остальное покажет будущее.
После завтрака мы съехали на берег, и у Рейли, при помощи его машинки, настукали удостоверения на английском языке. На обороте был сделан русский перевод уже от руки. Печать мы приложили персидской монетой, которая нашлась у Рейли. После этого Долгорукий пошел доставать костюмы, нужные нам для путешествия. Он полагал, что мы должны надеть фески.
Проводив Долгорукого, я направился к морю, чтобы вернуться на "Зодиак".
Я подходил уже к Графской пристани, когда меня догнала молодая женщина, одетая в кружевное платье, не совсем свежее, но несомненно некогда прекрасное. Она забежала вперед, посмотрела на меня умоляюще и простонала:
— Капитан Кент…
Я поклонился.
Тогда она затрепетала руками и кружевами и заговорила очень быстро по-английски. Этим языком она владела в совершенстве.
— Я княгиня Долгорукая, — сказала она. — Жена капитана Долгорукого. Вчера он сказал мне, что будет служить у вас секретарем и вместе с вами уезжает в Константинополь. Ради всего святого, неужели он бросит меня здесь? Ради всего святого… Ведь я его жена.
— Три его жены расстреляны большевиками, — сказал я, не подавая признака, что слова дамы меня смутили. — Он сам говорил мне об этом…
— Я его четвертая жена… Мы венчались в церкви. Капитан Кент, люди в России теперь, как звери. Но вы недавно приехали сюда. Ради всего святого, не дайте мне погибнуть.