Из садов Лавентри я привез деду пахнущие чаем ландыши величиной с кофейные чашки. Мне кажется даже, что дед немного обиделся. Он всегда высказывался против неумеренности в личной жизни.
14 июня. Сегодня у меня две новости: я получил письмо от Мабель и в газетах опубликована переписка о ноте Керзона.
Как видно из газет, русские нисколько не испугались. Они согласились уплатить немного денег в компенсацию за расстрелянного шпиона и арестованную журналистку. В этом — все достижения Керзона. Таким образом, международный скандал кончился шуткой. Право, мне досадно, что я претерпел столько неудобств, чтобы доставить десять тысяч фунтов вдове мистера Давидсона, хотя она, конечно, достойная женщина.
Зато письмо Мабель произвело на меня самое лучшее впечатление. Она просит прийти к ней, чтобы переговорить по важному делу. Как истая англичанка, она назначает свидание не сегодня и не завтра, а через неделю.
Ну что же, я пойду к ней через неделю!
23 июня. Я имел длинный разговор с Мабель. Сначала говорили о мелочах: кино, собаках и революции. Но я видел, что это нисколько не занимает ее. После небольшой случайной паузы она вдруг сказала:
— Не удивляйтесь, что я возвращаюсь к прошлому. Есть одно обстоятельство, которое очень мучает меня. Я не имела возможности говорить с вами искренне уже несколько лет. Вы уезжали или отдалялись от меня. Теперь мы можем поговорить. Дело в том, что я беру назад обвинение, которое — помните? — выдвинула против вас. Не забыли?
Я ответил, что никогда ничего не забываю.
— Тем лучше, — сказала Мабель. — Я виновата перед вами и теперь прошу прощения. Я поверила анонимному письму, вы не хотели оправдываться. Я очень страдала тогда, хотя не подавала вида. Три года я не знала, что мне делать. Но наконец придумала. Теперь я сама оправдала вас.
— Каким образом?
— Я просила отца навести справку по интересующему меня вопросу. Ведь он свой человек во всех министерствах. Мне было очень трудно сделать это, но я пересилила себя. Теперь, две недели тому назад, он мне сказал определенно, что вы не числитесь ни в одной из этих ужасных служб. Я была так рада. Я ведь не забыла вас. Из этого не следует, конечно, что наш договор восстанавливается. Но лед между нами растаял. Вот и все, что я хотела сказать вам.
— Благодарю вас, — ответил я и вежливо поклонился.
Заявление Мабель застало меня врасплох. Я даже не знал, как на него реагировать. Но решил не слишком обнаруживать радость. Поэтому перевел разговор на другую тему:
— А как японский язык? Ведь вы, кажется, хотели выучить его?
— Да, конечно. Но теперь в этом нет особой нужды. С этой минуты ничто меня не мучает.
Все это очень похоже на рассуждения ребенка, а не женщины, которая собирается на ближайших выборах выставить свою кандидатуру в палату. Как умен наш закон, выдерживающий дам до тридцати лет в гостиных и на теннисных площадках!
А в общем, мне повезло. Естественно, что полковник не мог сообщить своей дочери ничего, кроме того, что сообщил. Как я не догадался раньше посоветовать Мабель обратиться именно к этому источнику!
Прощаясь с Мабель, я поглядел на нее нежно и обещал часто бывать у нее. Но, по правде сказать, я успел отвыкнуть от нее за последние годы. Однако думаю, что старые отношения восстанавливаются скорее, нежели налаживаются новые.
Мабель пригласила меня прийти к ней на политический обед, который она устраивает на следующей неделе в связи с провалом политики консерваторов.
Этим приглашением она, конечно, хочет подчеркнуть, что теперь безусловно мне доверяет!
25 июня. У меня был Гроп. Он сделал мне обстоятельный доклад о всех новостях, но, прежде чем уходить, заявил, что должен говорить еще об одном важном деле.
— Но я в отпуску, Гроп, — сказал я ему. — Нельзя ли говорить о деле, когда мой отпуск кончится?
— Это не канцелярское дело, сэр, — ответил Гроп тихо. — Это ваше личное дело. Княгиня Долгорукая вернулась в Лондон и теперь решила жить здесь отдельно от мужа. Может быть, вы посетите ее, сэр?
— Ни в каком случае.
— Но она очень хотела бы видеть вас. Ей надо объясниться с вами.
— Откуда вы все это знаете?
— Я был у нее. Ведь мы с ней успели подружиться, когда я по вашему поручению отвозил ее во Францию. Теперь два года прошло, и она вернулась. Она говорила мне, что послала вам около сорока писем, но вы не ответили ей.
— Совершенно верно. Они все лежат в моем столе нераспечатанными. И будет гораздо лучше, если она перестанет тратиться на марки и конверты.
— Вы очень строги, сэр. К дамам надо относиться деликатней. Нельзя применять в отношении к ним принципы международной политики.
— Я это знаю и прошу вас считать разговор исчерпанным. Русские очень интересны и милы, но они не должны насаждать в Англии своих обычаев. Ни эмигрантам, ни большевикам это не удастся.
— Но она так страдает, сэр. Целый день слезы льются у ней по лицу. Она молится только об одном: чтобы ей удалось поговорить с вами, а потом умереть. Сходили бы вы к ней, сэр…
— Разговор окончен, Гроп…
— Слушаю-с, сэр.
30 июня. Парадный обед у Мабель вполне удался. Только очень богатые люди могут тратить столько провизии в связи с политикой.
Мабель была очень нарядна, хороша собой и с воодушевлением декламировала Шелли. Было много членов Рабочей партии, в том числе их знаменитый вождь Мак. В сущности говоря, все эти выбившиеся в люди пролетарии — славные и простые ребята, но они слишком много о себе думают. Они из кожи лезут, чтобы выглядеть аристократичнее. Кого они могут обмануть, я не знаю. Лично я всегда сквозь духи чувствую запах пота и сквозь перчатки вижу мозоли. Мак говорил хорошо свой спич, но я не могу верить ни одному его слову. Он доказывал, что консервативное правительство не справилось со своими задачами и скоро будет принуждено сложить оружие. С восторгом он кричал, что количество безработных в Англии подошло к двум миллионам, рынки отходят от нас, и мы нищаем. Единственный выход из положения — это Рабочая партия у власти. Сейчас в парламенте 138 лейбористов, надо понатужиться и провести триста. Тогда будет другая музыка. И он молил бога, чтобы все случилось именно так.
Он закатывал глаза к небу, держа в руке бокал, полный шампанским. Ужин превратился в форменный митинг, потому что вслед за Маком захотели говорить все. Раздавались пророчества, что мисс Мальмер непременно пройдет в парламент. Это единственное, что мне понравилось из речей.
Вернувшись домой, я подробно рассказал деду о политическом обеде у Мабель. Старик страшно смеялся и при этом приговаривал:
— Рабочая партия у власти… Но ведь это же революция! Этого никогда не было за всю историю Англии. Только этого нам теперь и не хватает.
Потом он перестал смеяться и сказал серьезно:
— Я допускаю такой исход только в одном случае: если тори захотят скомпрометировать лейбористов на веки вечные…
И он окутался дымом и газетами, как непроницаемой стеной. Для него все ясно в политике. Он меряет все на старую мерку. Это утешительно, но неправильно. Я не стал разубеждать его.
15 июля, Я получил записку от Черчилля с просьбой зайти к нему на квартиру в семь часов вечера.
Экс-министр принял меня в своем охотничьем кабинете. Прежде всего он показал мне свою коллекцию африканских шкур и рассказал, при каких условиях звери были убиты. У меня создалось такое впечатление, что Уинстон ворвался когда-то в Лондонский Зоо и перебил там всех экзотических животных. У него кресло сделано из слоновых клыков, и хвостом слона он пользуется, как веером. В коридоре постлан длинный коврик из шеи жирафа. Даже галстук у него из кожи гремучей змеи. Я с большим интересом слушал рассказы Черчилля, хотя отлично понимал, что пригласил он меня вовсе не для того, чтобы делиться охотничьими воспоминаниями. Действительно, поговорив сколько полагается, Черчилль глубоко уселся в кресло и закурил свою сигару.
— Вот в чем дело, Кент… — сказал он, посмотревши на меня одним глазом, как охотник, который приготовился стрелять. — Как вы знаете, я отдыхаю с октября прошлого года и прекрасно успел поохотиться за это время. Теперь на министерское место меня ничем не заманишь. Но я не о себе. Вы знаете, что дела Англии очень плохи?
Я наклонил голову в знак согласия.
— Я не говорю, что консерваторы не способны наладить порядок. Это прекрасная партия здравого смысла. Но ведь Англия существует не одной партией, а двумя.
Они взаимно поправляют друг друга, и мы с божьей помощью двигаемся вперед.
И против этого я не имел никаких возражений. Черчилль продолжал:
— Но теперь среди умных людей идут разговоры, что передача власти в руки либералов не поправит дела. Предстоит конференция с доминионами, на которой все наши язвы будут вскрыты. Ни либералы, ни консерваторы не сумеют залечить этих язв. Знаете, что мы думаем? Положение дела может поправить только Рабочая партия…
Должно быть, ужас выразился на моем лице: Черчилль остался доволен эффектом. Я сказал:
— Но ведь это думает и Макдональд, сэр. Не так давно я слушал его речь на эту тему.
— Что ж такого? Он хороший англичанин. Но, чтобы успокоить вас, я вам открою один секрет: мы решили играть в поддавки — внезапно распустить парламент и допустить Макдональда к власти.
Я сделал жест, выражающий в одно и то же время отчаяние, протест, возмущение. Но Черчилль не дал мне говорить.
— Не спорьте, Кент. Вы не допускаете возможности соглашения между тори и вигами, а между тем оно возможно. Все уже взвешено, подсчитано, решено. Конечно, это строгая тайна, но ведь вы умеете хранить тайны?
Я поклонился.
— От вас сейчас требуется маленькая услуга, Кент, — продолжал Черчилль. — Не могли ли бы вы жениться?
Мне показалось, что я ослышался. Но Черчилль повторил полным голосом свое предложение и вопросительно посмотрел на меня. У меня родилась мысль, что дед впал в старческое слабоумие и звонил Черчиллю с просьбой уговорить меня выполнить его заветную мечту. Ведь они были знакомы по бурской кампании.