С 1-го надо приниматься за работу, и я этого почему-то ужасно боюсь. Вынесу ли?
И неужели ничто и никто не спасет?
Спасают меня очень многие, все ко мне более чем внимательны, не надо Бога гневить. Но мне хочется жизни свободной, с возможностью помочь Васе и Наташе, Сонюрочке моей любимой, девочкам, Наде Красновой, которая всю жизнь бьется как рыба об лед, быть независимым человеком. «Vous êtes un tchelovek»[1177], – писал мне когда-то Петтинато. Где-то он, милый и блестящий человек, на чьей стороне? Я думаю, только не с немцами. Он слишком умен, слишком европеец.
23-го вернулась Анна Ивановна, привезла от Юрия письмо! И посылку!! Это безумно трогательно – самый факт. Но, как он и пишет, по-видимому, Анна Ивановна заставила своими звонками собрать посылку. Вероятно, он поручил это сделать Александрине – прислано: бутылка токайского вина, ½ л. водки, шпика граммов 300, большая селедка, банка консервной баклажанной икры, немножко чаю, штук 12 мятных пряников, которые пришлось разрубать топором, белая булка и 3 конфетки. Эти три конфетки мне показались немножко оскорбительны.
А девочки меня засыпали подарками. После Жени была еще Валя, а совсем недавно приехал еще транспорт 14-летних детей, у меня были Ляля Шмуклер и Ира Комарова, бледные, перепуганные. Валя принесла килограмма 2 или 3 (весов нет) лука. Ляля и Ира еще столько же лука, еще сушеных грибов и ржаной муки с килограмм, если не больше. Еще раньше было чесноку с ½ килограмма. В общем, на наши рыночные цены тысячи на две с половиной.
Девочки говорят, что там очень выгодно меняют, будто бы за ленту дают много луку. Надо надеяться, что они не все променяли.
Трогательно это бесконечно и доказывает кроме нежности и душевное благородство, и широту размаха.
А я сейчас нищая, что я могу им сделать? Галя, оказывается, страшно просилась, чтобы ее отправили вместе с детьми. А приехавшие девочки в отчаянии. Доучиться им не дали, а здесь попали в ремесленное училище металлистов. Была Зарема Дулова, тоже в отчаянии, и она, и мать. Мать работает в Лесном, девочка в ремесленном на Измайловском, где постоянные обстрелы. Если бы Галя приехала, я с ума бы сошла от беспокойства. А детям издали казалось, что Ленинград – это кино, театр, веселье. А на самом деле-то оказалось – обстрелы, убитые 15 человек в Художественном училище, Невский, 32.
Свое рождение я провела приятно. Утром рисовала Антонину Николаевну, пообедала и поехала к Анне Петровне. А вечером ко мне пришли Бондарчуки.
1944
7 января. Как летит время! Получила на днях письмо от Киры Полюта и расплакалась над ее горем, над его, такой никому не нужной, смертью. Жили они так дружно, он огромный, с Юрия ростом, а она совсем маленькая. Так жаль его. С первого числюсь в Нейрохирургическом институте и пока что ничего не делаю, навожу справки в Публичной библиотеке и читаю там для своей статьи. Теперь, сегодня Антон Васильевич <Бондарчук> дал мне переводить книгу – анатомию du système nerveux[1178], многие страницы словно по-китайски написаны, ничего не понимаю. Надо будет работать в Публичной библиотеке. Стала искать свой словарь Макарова, хвать-похвать – нету, очевидно, это тоже «деталь», которую Вася с Наташей продали. Наташа в последнем письме пишет: «С кем Вы хотите жить, с нами или с девочками?» Я ей ответила, что этого или не должно существовать, а девочек бросить я не имею права перед Богом.
Вчера была у всенощной. Рождество Твое, Христе Боже наш! Народу много. Перед пением «Слава в вышних Богу» вышел регент Александр Федорович Шишкин и сказал, что разделение церквей в дальнейшем невозможно, перед лицом врага необходимо единение, что храм Спаса Преображения был обособлен и что соборная двадцатка[1179] обратилась к митрополиту Алексию с просьбой присоединить собор к общей православной церкви (он был обновленческим[1180]) и их просьба была встречена благожелательно.
Запели «Слава в вышних Богу», а потом «Рождество Твое, Христе Боже наш», и весь народ запел. Общее пение на меня очень сильно действует, и не на меня одну: многие вокруг меня потихоньку вытирали себе глаза, даже мужчины. Вышла из церкви – вьюга, снег, деревья шумят в полутьме.
Каково-то на фронте.
15 января. Со вчерашнего дня идет канонада, вчера она усилилась к вечеру, слышна была всю ночь, а с утра грохотало так, что окна звенели. Стреляют наши, и все думают, что наступление наше началось. Канонада непрерывная, отдельных залпов не слышно, а сплошной гул и грохот. Изредка особенно сильное или более близкое орудие как тараном в стену. Как ахнет, так и кажется, что все стекла разлетятся. И хочется молиться, и я молюсь за всех гибнущих сейчас тут, где-то совсем рядом, за нас, за Россию. Хотелось бы, чтобы во всех церквах шли весь день молебны о воинах: «Спаси, Господи, люди Твоя». И странно мне, что на улицах те же будни, люди идут в кино, Беляков говорит по телефону, что у него целый день кукольные спектакли, Анна Ивановна с приятельницей пошли смотреть «Фронт»[1181] в нашем кино. Мне это странно как-то. Ежеминутно, ежесекундно падают люди, сотни, тысячи…
Утром разносчица телеграмм небольшого роста, приятная: «Верите ли – вот я работаю, здорова, и только доктора на ноги поставили, совсем умирала. В ту зиму страшную мать померла, дочку четырехмесячную потеряла, на руках у меня и кончалась. Хотела своего ребенка похоронить как следует, но где же мне было набрать хлеба столько и на гроб, и на могилу. И вот сама своими руками отнесла в морг – каково мне было возвращаться? Я домой не дошла, потеряла сознание. Отвезли в больницу, к Эрисману. Там меня так лечили, что никогда не забуду. Вливания какие-то делали, долго со мной возились и поставили на ноги. И теперь только и живу, надеясь, что муж уцелеет. Пока что на нашем фронте – он жив».
Вчера 14-го я была на Петроградской стороне.
Сошла с трамвая у Академии наук, и дух замер от красоты Адмиралтейской набережной. Деревья в легком прозрачном инее. От этого легкие павильоны Адмиралтейства еще кажутся легче, уродливые дома между ними скрыты инеем деревьев. На втором плане темный Исаакий. Весь город в морозном тумане, небо серо-розоватое. На Ростральных колоннах все бронзовые части в инее.
Не описать всей этой красоты.
Может быть, мы оттого эту красоту так чувствуем, что жизнь домашняя уж очень безотрадна. Колешь дрова, убираешь, холодно, нудно.
Зашла к Тихоновым. Маруся дома одна. Слух о том, что его вызвали в Москву, подтвердился. Как он ни отбояривался, пришлось согласиться. Сам Сталин пожелал, чтобы он возглавил советскую литературу.
Решающую роль, по словам М.К., сыграло то обстоятельство, что он беспартийный и что он очень не хотел этого. Перед тем, как ехать в последний раз в Москву, Н.С. видел во сне, что встречает Сталина, который спрашивает его: «Как живем? Не хотите ли съездить в Берлин?» Тихонов отвечает, что ни в каком случае. Тогда Сталин говорит: «Не хотите, так вот и поезжайте».
Маруся хорошая, умная и интересная женщина, но она влюблена и в роль и поэзию Н.С., и в себя, и в свою роль при нем. В общем разговоре она слышит только себя. Я это наблюдала еще прошлой зимой, когда застала у них Фадеева и двух военных юношей. Но, конечно, ее роль при нем очень достойная. Как она вчера сказала: жизнь с Тихоновым не сахар и очень сложна, и недостающую мне семью я находила у своих: у отца, сестер. Все умерли… В Москве брат, друзья. Иру с Люлей перетащу.
Маханов дрался, как лев, чтобы не выпустить Н.С. из Ленинграда, и ему за это нагорело.
Говорили о Горьком. Я ей сказала свое мнение о нем, что конец его жизни был недостойный. Он им скомпрометировал свое начало. М.К. думает, что Горький в 20-х годах, когда уезжал из России и ругал большевиков сволочами, вероятно, имел за границей какие-нибудь такие связи, благодаря которым он был в руках у Крючкова, принужден был ему повиноваться. Тихонов человек чистый. Единственный писатель, которого уважал А.О.
Чистый и честный.
Когда усилилась канонада, Маруся открыла форточку и стала прислушиваться, что это: обстрел или наши стреляют. Нам казалось, что обстрел. «Хоть бы уж Коля поскорей уезжал, я буду спокойней».
Зашла сегодня к Бондарчуку. Он должен 17-го ехать в Москву на съезд нейрохирургов. «Если наступление началось, то я не поеду, я нужен здесь».
Где-то Федорова Е.Т. (зам. Попкова) читала доклад об успехах нашей медицины и назвала четыре имени. В первую голову Бондарчук, затем Молотков, Филатов и Кухарчик.
Новый год я встречала у Бондарчуков, была только мать, Антонина Николаевна и Нина Тихонова.
Было жарко натоплено, пироги с капустой и т. д., очень просто и приятно, только слишком жарко. Пили водку понемногу.
Я просила А.В. сказать какой-нибудь хороший тост.
«За неизведанное», – сказал он.
Я вспомнила слова Нины Тихоновой, что главный интерес работать с Антоном Васильевичем заключается в том, что он постоянно ищет новые способы, новые пути, неизведанное.
Часов с 7, с 6 прекратилась канонада, и я вдруг почувствовала, как я устала за сегодняшний день из-за этого грохота. Что-то будет дальше? А тут вздумали восстанавливать названия улиц, заметив через 26 лет, что прежние наименования «тесно связаны с историей и характерными особенностями города»[1182]. А? Il faut avoir du toupet[1183].
Я обозлилась до слез.
Где же они были все время?
А Нижний Новгород обозвать Горьким – это что?
Я написала об этой сенсации Наташе и заметила, что, по моему мнению, Соня и Петруша будут жить в Гусевом переулке.
16 января