. Мне скучно без молодежи. Я так привыкла прежде иметь дело постоянно с юными существами, что теперь, когда мы возвращаемся к жизни, я ощутила страшную тоску по молодости.
Дома – Вася с Наташей и Васины товарищи, девочки; в театре – Сильва, Саша, Полюта, Леля, да все. Пока я рисовала Орлову, это меня веселило очень. Странное дело. А может быть, и не странно.
Поставили мне сегодня кирпичную печку, что меня очень радует. Хоть бы раз натопить мне комнату до тепла, градусов до 15.
Беляков рассказывает, что в Москву приехали из Америки русские священники. Ходят в рясах с большими нагрудными крестами и с посохами. Относятся к ним москвичи с большим уважением (получают они первую категорию). Когда-то давно кто-то мне говорил, что церковь у нас должна зачахнуть; лучших священников расстреляли, выслали[1184], новых нету и не может быть, и я на это ответила: «В Париже есть духовная академия, куда люди идут только по призванию. Вот они-то приедут и восстановят нашу церковь». И вот уже сбывается.
Я чувствую себя каким-то дубом на поляне. За 25 лет всё и все менялись, меняли убеждения, верования, взгляды. Я оставалась верна своим убеждениям и самой себе, и теперь оказывается, что я во всем была права. Вот если и остальное сбудется, то Soeur Anne радостно мне ответит, что видит подъезжающих братьев уже не с заднего крыльца, а по большой дороге. Боже мой, если бы!
Канонада сегодня где-то далеко, мало слышно. В Нейрохирургический институт поступило пока пятнадцать раненых. Я заносила в пятом часу нарисованную для Бондарчука схему, он готовился к операции.
Ему, по-видимому, очень больно, что не придется ехать на съезд, на котором будут представители со всей страны.
Сейчас по радио: мы перерезали дорогу Новосокольники – Дно.
Эх Гитлер, Гитлер, вздумал валить дерево не по плечу, оно, брат, тебя и раздавит. Вот вам и русски свинь, и славянский навоз и пр. Самые храбрые, до отчаянности храбрые народы в Европе русские и сербы. Тех тоже на колени не поставишь.
Победу, войну у нас сумели организовать, надо отдать справедливость. Но кто? Сталин или Рузвельт? Это организовать. А победить мог только русский народ. Какой народ! Жуков. Я, мы переживаем не по книжкам, а воочию, сами являемся свидетелями величайшей в мире войны, величайшего напряжения своего народа.
Господи, помоги ему.
20 января. Сегодня взяли Новгород. Слушала радио, и слезы потекли из глаз. Вчера Красное Село, Ропшу[1185], сегодня Новгород. Милый Великий Новгород. Как в институте мы увлекались его историей, Куторга сумел так нам подать его историю, что нам, четырнадцатилетним девочкам, стал понятен его характер, его вольница, колонизация. Как бы мне хотелось туда съездить весной.
Но у многих сжимается сердце, и у меня в том числе. Что будет дальше? Наталья А. Азбелева не верит в союзников, О.И. Кричевская тоже.
Мне думается, что народ, способный на такой внемасштабный подъем, одерживающий такие победы, сумевший за два года так научиться воевать, должен исторически получить вознаграждение, должен сам выбрать формы своей жизни; он завоевал себе право на полную свободу, на уничтожение крепостного права, колхозов и пр.
А евреи за трусость, за бегство с фронта должны быть наказаны. И будут, вероятно. В армии, по слухам, сильнейший антисемитизм[1186].
Мне очень бы хотелось попросту дежурить сейчас в госпитале. А Бондарчук засадил меня за перевод и думает, что спасает меня от непосильной работы. А мне больно, что я вне войны, ничем никому не помогаю.
После известия о взятии Новгорода у меня сделалось пасхальное настроение, какой-то душевный подъем. И решила вынуть наконец спрятанные от бомбежки образа и повесить.
Вчера говорила по телефону с Антониной Петровной. Взятие Красного Села и общее наступление произвели на нее такое впечатление, что она всплакнула.
Мы перебили немцам хребет, что до известной степени предсказывал Блок в «Скифах»[1187], пожалуй, даже и шейные позвонки, и на этого инвалида набросятся англо-саксы, – освободители Европы! Нет, шалишь,
Мы – нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир[1188].
Последние дни немцы все-таки несколько раз обстреливали город. Анне Ивановне рассказывал шофер Зубкова (сам Зубков ничего не рассказывает), что они ездили на фронт, но проехать почти невозможно, наши войска целой лавиной двигаются на фронт, кругом все минировано, от деревень остались только имена и груды развалин, снега на земле не видно, вся земля взрыта снарядами.
24 января. Сегодня взяли Царское и Павловск. Боже мой, что там осталось? Уцелели ли могилы, Казанское кладбище? Что меня там ждет? С каким ужасным страхом я туда поеду. Вряд ли скоро будут туда пускать, верно, все заминировано. Я слушала радио и плакала. Что там? Аленушка моя родная, может быть, и могилы твоей нет.
Надо радоваться, а на душе какие-то отливы и приливы. Нахлынет такой восторг перед нашим народом, перед грандиозным наступлением от Петербурга до Крыма. А потом сердце сжимается: неужели опять аресты, опять ссылки и расстрелы, колхозы и власть евреев?
Сегодня зашла к Бондарчуку. Спрашивает, нет ли у меня высокопоставленных связей. Разворачивается такая картина: он стоит поперек дороги еврейским докторам. Машанский, еврей, директор Травматологического института[1189], как только началась война, постыдно удрал и даже хотел увезти и весь институт. Потом, когда выяснилось, что немцы город не взяли, все утряслось и его назначили начальником горздрава. Теперь он хочет сделаться директором Нейрохирургического института, Бондарчука сплавить куда-нибудь в провинцию, в Киев, Поленов, по словам Антона Васильевича, подлец. Всю свою карьеру он строил на воровстве литературном, идейном. Обворовал Кушлинга. Сейчас он предает Нейрохирургический институт. Машанский будет директором, Поленов, которому 76 лет, который еле ходит и никаких операций не делает, будет его заместителем. Успехи Бондарчука, очевидно, не дают им покоя.
Ольга Андреевна рассказывает, что сейчас евреи возвращаются в первую голову, банки и всякие хозяйственные учреждения ими уже полны. О.А. говорит: «Как клопы вылезают отовсюду».
Я на себе испытала еврейскую ловкость рук – чего же лучше Шапиро. 22 января Беляковы меня позвали посмотреть их спектакль, он шел в 189-й школе, в нашем дворе. Начинается цирк, выбегает клоун – Пьеро. Смотрю и узнаю нашего Пьеро из «Золотого ключика»[1190], которого так чудесно водила Н.А. Барышникова. И затем все куклы мои, опошленные всякими блестками, мишурой, которыми Беляков страшно гордится. И мне стало больно. Этого Пьеро Коновалова резала с натуры, с какого-то мальчика лет 7. Столько было затрачено на все эти постановки любви, забот. И все это украл самым спокойным и беззастенчивым образом Шапиро. Неужели на них не будет управы?
26 января. Встретила в Публичной библиотеке Наташу Грекову; она меня окликнула, тогда я сразу ее узнала, она похудела. Работает в Институте экспериментальной медицины[1191]. Я думала, что они уехали; и всегда радуешься, когда встречаешь прежних знакомых, уцелевших за эти ужасные годы.
Теперь, оглядываясь на эти года, когда над нами ежечасно летала смерть и мы делали вид, что ее не замечаем, оглядываешься и с удивлением видишь, что их, этих лет, нету. Неужели два с половиной года длилась блокада, неужели два с половиной года продолжалась игра в жмурки со Смертью, не может этого быть. Уже два года, как уехал Вася, уехала Сонечка? Не может этого быть. Два с половиной года, как я живу фантастической жизнью почти без заработка, с одной карточкой и все-таки живу. Куда-то провалились эти годы, месяцы, дни. А вместе с тем сколько подлинного ужаса пришлось видеть за эти годы.
Сколько за это время потеряно людей, друзей: Наташа и Елена Яковлевна Данько, милая Клавдия, Женя Григорьева, Полюта, О.Ю. Клевер, Геня, Тиморевы. Мне думается, что мы жили, работали, но подсознательный страх (не смерти, я ее не боюсь) – снаряда, бомбы, ужаса катастрофы – порабощал до известной степени нашу нервную жизнь, наш интеллект; и вот сейчас, когда в городе внезапно стало тихо, когда за двенадцать дней немцы отогнаны от города, смотришь назад и видишь, что время исчезло, провалилось. И так хочется видеть своих, видеть Сонюру.
Шла в шестом часу через Екатерининский сквер. Темный памятник. Летящая кверху Екатерина, сзади в легком тумане Александринский театр, а кругом обрамление из легкого прозрачного кружева деревьев. Красиво так, что делаются спазмы в горле.
Верно, нервы ослабели.
Мы говорили с Н. Грековой, что, как это ни странно, обстрелы, разрывы c каждым днем становились непереносимее. И теперь, когда слышишь что-то вроде выстрела, делается скверно, скверно на душе.
Рассматривала я сегодня лица в трамвае: помятые, какие-то невзрачные; одеты, обуты в общей массе плохо.
27 января. Ленинград салютует войскам двадцатью четырьмя выстрелами из 300 орудий[1192]. Соседи побежали на улицу слушать. Мои же нервы настолько ранены, что мне сейчас и у себя в комнате слушать эти залпы тяжело. Это слишком похоже на то, чего мы наслушались на всю жизнь. Вот, кажется, и конец. Слава богу.
Анна Ивановна ходила на Неву, видна была иллюминация, было очень красиво, улицы, крыши были полны народа.
Была сегодня у М. Неслуховской, хотела поговорить о Бондарчуке, но застала у нее, к ужасу своему, Аду Гензель. Толстая, красная, отвратительная. Кажется, никто в жизни не внушал мне такого отвращения, как она. И я ушла с ощущением, что паука проглотила, прикоснулась к чему-то очень грязному. Я убеждена, что она служит в НКВД и ходит к Тихоновым для осведомления.