Дух замирал от радости, что через несколько часов я увижу своих – Лелю, Васю. В 42-м, сознаюсь, я уже не надеялась свидеться с сестрой.
Все они вместе с Юрием рассчитывали увидеть блокадного дистрофика и были крайне разочарованы моим внешним видом. Благодаря заботам Бондарчука и вливанию глюкозы с аскорбином осенью 43-го года, я очень поправилась за последний год. Юрий будто бы приготовил мне даже путевку в санаторию, – этого не понадобилось.
В Москве поразило: часы на улицах ходят, не то что у нас; лица скучные, но не значительные; из военных только генералы. Нет нашей прифронтовой атмосферы.
Я сразу засела за окончание перевода 1-й части «Chroniques de ma vie» Стравинского, чтобы получить здесь же, в Союзе композиторов, деньги для дальнейшего путешествия. Кормиться было очень трудно. Изредка я обедала в Союзе композиторов на Васины талоны. Все было сделано для неудобства публики, в особенности для нас, командировочных. Хлеб по нашим «рейсовым» карточкам с 1 августа в булочных не выдается, надо искать где-то у Покровских ворот, в Сокольниках, на Ордынке, в Грузинах[1217]. Продукты – в трех магазинах на противоположных окраинах города. Искала для Сони куклу – нигде нет: то с глиняными головами, то плоские, тряпичные, цены высокие. Вчера, 1 августа, открылся промтоварный коммерческий магазин. Очередь стояла по Неглинной и Кузнецкому Мосту. 2 июля. На Пречистенке, на верху горы. Иду с почты. Утро. Туман. Вдали голубой мираж – Кремль. Под гору идут дома, взбирается трамвай, а позади туманный сизый силуэт Кремля. Мираж старой Москвы. Высится Иван Великий[1218]. Никогда я еще не видала Кремля в таком аспекте. Я остановилась и долго стояла. Весь Кремль однотонный, сизый – нереальное видение.
Видела Г. Попова, Н.А. Тимофеева, которого вывезли из Ленинграда умирающим. Здесь он очень поправился. Я мало где бывала, все переводила и переводила в душной Лелиной конуре. Вася был очень заботлив. В Комитете по делам искусств О.Н. Олидор очень любезно дал мне командировку в Ярославль (иначе передвигаться было невозможно), где, кстати, должна была состояться декада кукольных театров области.
Наташа с детьми и бабушкой жили у отца ее, Алексея Валерьяновича Князева, в 12 километрах от Ярославля, в деревне Глухово. Соне было уже 5 лет. Пете один год, при мне он начал ходить. В июле я много времени проводила в Ярославле, войдя в жюри смотра кукольных театров. Жила я тогда у Елены Федоровны Суворовской, милой Лили Сперанской, с которой я так сдружилась на курсах Екатерининского института.
Среди любителей кукольного дела была обаятельная Мария Николаевна Слободская. Осматривала Ярославль. Церквей, церквей – и все закрыты, мало того, приспособлены для самых неподходящих целей. В знаменитой церкви Иоанна Предтечи на Толчке[1219] лаковый завод и склад, в церкви на рынке вязальная артель имени Крупской. В церкви Николая Чудотворца (XVII век)[1220] стены зашиты фанерой, и на них выставлены гравюры Юдовина. Везде склады, заводы, артели. Открыт для осмотра только собор Ильи Пророка[1221]. Вошла я туда, и дух замер от ощущения праздника – праздника красок. Какое чувство красок было у этих крестьян-живописцев! А огромная икона Ильи Пророка вся в различных оттенках белого цвета. Потрясающая икона.
Возможно ли где-нибудь во всем мире встретить в XX веке варварский вандализм, подобный советскому?
Кажется, в той же церкви Николая Чудотворца, где была выставка Юдовина, меня поразили Царские ворота, скорее католического типа, польского. Это горельефная скульптура, изображающая группу человеческих фигур, точно не помню, кто был изображен: Христос ли с двумя апостолами или два апостола, но очень хорошо помню их такой чуждый общему стилю ярославских церквей барочный характер. Есть предание, что это работа Федора Волкова.
Ходила на рынок, поразило количество инвалидов, торгующих табаком и всякой мелочью, и просто слоняющихся. Цены и там высокие.
Сохранились некоторые записи: 21 июля 44 – пучок моркови 5 рублей, стакан земляники – 13 рублей, стакан манной крупы – 35 рублей, стакан пшеничной – 20 рублей, 600 грамм хлеба – 65 рублей.
Погода стояла чудесная, приятно было окунуться в кукольные дела, я так люблю это дело. Здесь всё были петрушечные театры – из Костромы, Рыбинска и самого Ярославля, последний театр был самый слабый.
Кончился смотр в конце июля. Возвращалась я из Ярославля по железной дороге до станции Ёркино, оттуда до Глухова было верст пять. Поезд плелся медленно и приходил в Ёркино в 11 часов вечера. Закомых крестьян в соседней деревне, где можно было переночевать, не оказалось дома, и я пустилась в путь. Была тихая звездная ночь. Полная тишина. В деревнях все спали, собак нет ни у кого. Сильная роса. Шла я по тропочкам в картофельных полях и межам. Дорога в деревне спускалась к оврагу, на дне которого, журча, бежала речонка. Я перешла по мокрым от росы кладям и остановилась. Дух заняло: передо мной на фоне догорающей вечерней красновато-золотой зари черным силуэтом рисовались стоявшие по склону оврага избы, сараи и выше их ветряная мельница. Журчал быстрый ручей, воздух был полон медовым запахом свежескошенного клевера, и ни души кругом, полная тишина. Я стояла в глубоком восторге и думала: это мне за блокаду.
Оторваться не могла, все стояла и упивалась божественной красотой этой картины, музыкой журчащего ручья. После всех ужасов блокады душа была потрясена до основания божественной гармонией природы.
До самой смерти не забыть этой ночи. Я была счастлива.
Погостила я в Глухове около полутора месяцев. Гуляла с детьми, Соней и Алешей. Соня в моем сердце как-то сливалась с Аленой; однажды, когда она влезла на крышу сарая и я очень испугалась, я вскрикнула: «Алена!»
И опять работала, писала портреты. Два с натуры, а пять или шесть с фотографий убитых братьев и сыновей. Получала за них молоко, яйца, масло, деньги.
С натуры было очень интересно рисовать, я так люблю это дело и так страдаю, что совсем лишена возможности рисовать.
Катя Лаврентьева, заведующая молочным хозяйством колхоза, крепкая девка лет 26, с багровым рябым лицом. Чтобы убить немного эту красноту, я поставила за ней фикус. Получилось неплохо. Она была шатенка с голубыми глазами. Аннушка передавала мне, что Катя осталась очень довольна портретом, об одном жалеет, зачем я ей сделала голубые глаза, лучше бы черные. Я объяснила, что теперь самая большая мода на голубоглазых шатенок.
Получила я за портрет, кажется, килограмм масла. Это было великолепно. За другой портрет с натуры я получила прялку и пяток яиц. Мои портреты ценились по 500 рублей! И кругом удивлялись, что я польстилась на прялку. А прялка была редкостная. Моя модель, немолодая баба, получила ее от своей матери, умершей незадолго перед этим 106 лет от роду. Позже я видела такие две прялки в Русском музее (Этнографический отдел). Она напоминает какую-то индусскую башню. Со всех четырех сторон в ней вырезаны до самого верху крошечные сквозные окошечки с кокошниками, по три в ряд, всего 23 этажа!
10 августа – храмовой праздник в Дивееве-Городище – Одигитрия, Смоленская Божия Матерь (28 июля ст. стиля)[1222].
Отправились мы с Хиной, 14-летней девчонкой из нашей деревни, рано утром. Мягкие холмы, кое-где перелески и поля, поля. Взойдешь на холм, и видно, как со всех сторон по дорогам и тропинкам идет народ. Яркие женские платья, платки среди несжатых полей овса пестреют, как вышивка.
Было чудное утро. До Дивеева 7 верст. Когда мы уже приближались к Волге, далеко где-то направо раздались орудийные выстрелы. Это был последний налет немцев на Ярославль.
На высоком берегу Волги вокруг церкви толпы народа. Я отстояла обедню, потом пошел крестный ход. На носилках четверо несли огромную, в серебряной ризе, икону Смоленской Божией Матери. Люди шли ей навстречу, приседали и проходили под ней. Крестный ход остановился, служили литию[1223], и позади хоругвей, золотых риз священников, пестрой толпы расстилалась огромная голубая пелена Волги. Все залито солнцем.
Я записала тогда в записной книжке[1224]:
Не поймет и не заметит
Чуждый взор иноплеменный…[1225]
Спустившись к Волге, посидели на берегу. Мальчишки плыли в лодке со стариком. До меня доносился их смех, шутки – дразнили старика: «Эх, дед Никита – без порток…»
Подумала об утраченных германских иллюзиях… Кажется, век бы не ушла отсюда. Шли мы с Хиной домой с толпой нарядных девок, баб, парней; многие оставались сидеть на могилках в церковной ограде, закусывали.
Хина рассказала мне о смерти своего отца.
«Умер он от порчи, тетка Фелицата тогда еще жива была, принесла маме яичко и говорит: сделай мужу оладушек. А отец уже болен был. Напекла мамка оладушек, как прихватило отца, так он и не встал больше. А потом вскоре сама тетка Фелицата заболела, она уже старая была. Очень была она тяжело больна, очень ее черти мучили, а умереть никак не могла. Жил у нее старик-нищий в углу. Она ему покаялась во всех своих грехах, всех назвала, кого на тот свет извела, и попросила его снять с крыши конёк, а то черти не давали ей умереть. Как только снял он конёк, так она и умерла».
Коньки не только на избах, но даже на маленьких баньках. Очевидно, конёк – талисман, ограждающий от нечистой силы. Только по снятии его черт может прийти за погибшей душой. Я никогда раньше не знала этого поверья, и оно привело меня в восторг, который разделил также и Алексей Николаевич Толстой, когда, приехав в Москву, я рассказала ему об этом; он тоже слышал об этом впервые.