Какой же может быть подъем, расцвет при таких условиях?
На днях была у меня Тамара Александровна, выслушала, велела поставить банки. Она убежденная расистка, считает, что всякое смешение кровей вредно отзывается на нравственном облике человека. Она казачка уральская и очень гордится этим и тем, что казаки очень соблюдали свою кровь, женились на своих казачках.
А Пушкин, Жуковский?
Тамара Александровна была тоже 22-го, привезла мне кусок баранины и печенья к чаю; а у меня, чтобы отметить день рождения, хватило силы воли сохранить от последней выдачи лишь одну конфетку и одно печенье. Quelle misère[1268].
Я сейчас в ужасном беспокойстве о девочках: больше месяца нету писем.
27 декабря. Дали знать из Нейрохирургического института, что от 6 до 7-го будут выдавать медали за оборону Ленинграда[1269] в Доме партактива на Чайковской[1270]. Просили меня сказать несколько слов. Был полный зал народу, главным образом женщины. Нейрохирургический шел последним; я сказала общие фразы, дескать, благодарим партию и правительство за честь, гордимся, будем и впредь стараться. От каждой организации кто-нибудь говорил приблизительно то же самое. После этого тот человек в военной гимнастерке, который раздавал медали, сказал речь: мы отстаивали и отстояли Ленинград, а теперь должны его и отстроить.
Оттуда я пошла в Союз писателей. Вс. Рождественский читал свои стихи и отрывки из «Повести моей жизни»[1271]. Стихи у него прекрасные, и проза очень хороша. Меня удивила его наблюдательность, его внимательное отношение к людям. Критики нашли, что у него недостаточно критическое отношение к явлениям. По-моему, в этом благородном тоне, таком человечном, главная прелесть этих, таких не советско-подхалимных записок. Он много говорит о Гумилеве, не лягая его, как, вероятно, нужно бы истинно советскому гражданину[1272]. Была Наталья Васильевна. Сели вместе. Алексей Николаевич очень болен, был в санатории в Барвихе[1273], а сейчас, кажется, в кремлевской больнице. Рейнберг сказал Г. Улановой, что у А.Н. саркома в легком, и если произойдет метастаз на голову, то конец может быть близок. Людмила распродает хрусталь, фарфор, деньги кладет на книжку и старается не пропускать Никиту к отцу. Наталья Васильевна очень расстроена болезнью А.Н. Это очень понятно. Двадцать два года прожить вместе!
28 декабря. Двенадцать лет прошло с того ужасного дня. Я не могу вспоминать; когда я вижу ее глаза в ту минуту, хочется кричать, кричать от боли. Пошла в церковь. Денег не было. Взяла хлеб на два дня и тут же продала за 36 рублей на панихиду. Проплакала всю службу, и это меня немного успокоило. Думала об Алене и обо всех живых, за которых невероятно беспокоюсь. Наташа написала – у Сонечки ангина. Боже мой, как это страшно. Девочки не пишут. У меня ни гроша. Все платежи по моим работам будут в январе, а надо девочкам деньги послать. Тяжело. И слабость после болезни. Молилась Спасителю: Помилуй, Господи, и помоги. И сохрани Сонечку.
1945
1 января. Опять новый год. Что он нам сулит? Полегчает или не полегчает?
Хочется европейской жизни, как воды жаждет человек в пустыне. Свободной, достойной человеческой жизни, понятие о которой у нас утрачено.
В пятницу 29-го я зашла в ремесленное училище (архитектурно-художественное) напомнить о Говоровой, и тут Крылов уговорил меня взять на себя преподавание истории искусств. Мне показалось, что это предложение явилось ответом на мои молитвы, и я согласилась. Если я с этим справлюсь, это все же даст к приезду девочек известный fixe, вторую карточку. Лишь бы справиться.
Была в тот же день у Загурского, чтобы узнать ответ на мою докладную записку о создании исторического кукольного театра. Накануне в «Ленинградской правде» была целая передовая статья о поддержке инициативных людей[1274]. Но, очевидно, эта директива к Комитету по делам искусств не относится. Загурского ничто не интересует, в особенности новое. «Исторический театр в куклах, как это можно сделать?» – и криво улыбается. Существо дела его не интересует, и у меня руки опускаются. Кроме того, они все в Комитете на поводу у жулика Шапиро.
Как хочется мне припомнить этот год, – что в нем было хорошего, интересного.
3 января. Была у меня сейчас Паша Карпова, Аннушкина сестра. Служит она на военном заводе Марти[1275], а живет на проспекте Огородникова – самых обстрелянных местах города. Рассказала она мне следующее: «Это уже не враки, мне это сказывала наша работница, женщина самостоятельная, это с ней самой случилось. Идет она мимо Никольского собора и видит, что окна освещены. Она подходит к милиционеру и говорит: “Что же это, вы требуете полного затемнения, а смотрите, церковь освещена”. Милиционер попросил ее войти с ним в церковь. Входят они и видят, что церковь пуста, а перед Райскими вратами стоит женщина в черном и молится. Наша работница и говорит ей: “Что же это вы, гражданка, одна в церкви остаетесь?” А милиционер идет к ней и говорит по-хорошему: “Пойдемте с нами”, – и хочет дотронуться до ее плеча, уж руку протянул – и сразу же все погасло, ничего не видно, еле они выход нашли. Пошли к сторожихе. А она говорит: “Ничего не можем поделать, каждый день то же самое. Все потушим, а свет опять загорается и эта женщина молится. Верно, это Божья Матерь за нас Бога молит”. И это уж, верно, правда, милиционер той женщине свой адрес дал и ее записал».
Я рассказала это Ольге Андреевне, а у нее сидел ее племянник, мальчик лет 11 – 12: «Это неправда, мы живем совсем близко от собора, уж если бы что-нибудь такое было, мы бы знали».
Было ли, не было – сама по себе легенда очень хороша.
4 января. Звонила Рахлину, прося узнать ходы, как надо хлопотать о возвращении девочек. Он недавно видел проф. Рейнберга, только что вернувшегося из Москвы и 25 декабря видевшего Алексея Николаевича. Рейнберг сказал Рахлину, что А.Н. осталось дней десять жизни – саркома (или рак) образовали метастаз по всему организму. Рейнберг был еще с одним врачом у А.Н., ему надо было переодеться, он раздражался, разорвал рубашку. Людмила его остановила: «Алеша, резкие движения тебе запрещены, успокойся». – «Прости», – сказал он и дал ей себя переодеть. Когда Людмила ушла, А.Н. сказал докторам: «Самое умное, что я сделал в своей жизни, – это моя женитьба на Л.И. Никто не мог бы, как она, облегчить тяжелые минуты моей болезни». Он сказал докторам, что хочет юридически оформить ее положение, боясь, что ее «заклюют». Доктора Людмиле тоже сказали, что ей необходимо юридически предохранить себя. Это Людмилу-то заклюют! И что значит предохранить? Получить все наследство помимо родных детей? Умная баба.
Жалко мне Алексея Николаевича. Хотя он и поверхностный и малосердечный человек, но из него брызжет талантливость. И он, конечно, великолепно знает русский язык, прекрасно им владеет. Знаю я его 37 лет! Это главное.
Я горжусь собой: я рассчиталась со всеми письменными делами, написала за эти дни пятнадцать писем, шутка сказать. Из них Шереметевой, Якуниной, Говоровой – предлинные. Осталось одно – самое длинное – Римскому. Если бы я так же могла расплатиться со своими денежными долгами!
Сегодня зашла в ремесленное училище. Крылов мне предложил еще новое дело – организацию музея народно-художественных промышленных образцов. По-моему, это очень интересно. Справлюсь ли я со всем этим?
Теперь девочки могут приехать, и мы не умрем с голоду.
8 января. 6-го, в сочельник, я пошла в магазин получить по карточке 200 гр. масла, 300 гр. конф. и 25 гр. чая. Я простояла с 5 часов утра до 10½ вечера! Не попала в церковь. Простоять я бы, конечно, не смогла, я большую часть времени просидела на столе. Какая бесцельная трата времени. Как все у нас неорганизованно и как во всем доминирует презрение к обывателю, к человеку.
Мне не повезло в новом году. Мне дали вместо рационной магазинную карточку[1276], и отсюда все качества! 3-го я пошла в районное бюро по выдаче карточек для обмена на рационную. Конечно, безрезультатно, но меня поразило следующее. Там вместе со мной ждали заведующую человек двадцать, главным образом женщины, у них у всех были украдены карточки. Заведующая, как только пришла, заявила, что украденных карточек восстанавливать не будет. «Это вам не 42-й год, а 45-й!» – кричала она. На прошедших к ней в кабинет она кричала, как на последних воров. А это все были женщины, имеющие детей, потерявшие все возможности питаться, со справками и рекомендациями с мест работы!
Очевидно, от такой жизни я опять начинаю мечтать!
Когда у меня был грипп и температура, я промечтала о приезде Саши до 3 часов ночи и никак уж не могла заснуть. И я так верю в это; soeur Anne, soeur Anne…
12 января. Как-то в конце осени Анна Петровна рассказала мне занятный и характерный факт. Канадские художники прислали в подарок ленинградским художникам свои картины (по слухам, страшно устарелая дрянь), и делегаты их приехали в Москву. Туда из Ленинграда был послан Серов. Он должен был говорить им благодарственную речь. Он ее написал, ему ее всю переправили и сказали, чтобы он непременно читал ее по бумажке. Он прочел, и канадец в своем ответе сказал, что всенепременно хочет приехать в Ленинград, в этот героический город… и т. д. На что Серов ответил: «Милости просим». После свидания на него посыпались громы и молнии, угрожали судом: как он осмелился сказать «милости просим», по какому праву? Это право имеет только т. Молотов! Свободная страна.