<мои> комнаты был выдан ордер Колосовым. Если она сама приедет с детьми, я буду счастлива, и она будет жить как жила прежде, но лишаться последнего покоя и иметь за тонкой стеной чужую семью Гинзбургов – этого не могу, это равносильно самоубийству. А мебель куда деть, книги?
А девочки приехали – привезли яиц, масла топленого, муки, луку. Сколько заботы.
Встретила Е. Шварца. Видел Васю. Играл в теннис на теннисной площадке у профессора Капицы с Андрониковыми, вид «прелестный», по словам Шварца.
4 июля. Высшая тайна вселенной, мое сознание – свет от силы солнца, как солнце – свет неизреченной Силы. Бунин.
5 июля. Горé имеем сердца[1309]. Это очень трудно. И теперь мне это становится все труднее, слишком много работы. Вчера подписала договор на перевод, по 1000 рублей за лист. Это значит, все лето, всю осень сидеть не разгибаясь.
Шла в Союз писателей, остановилась у переулка: Нева, по небу небольшие легкие белые облака, мучительно захотелось рисовать, именно мучительно.
Больно, больно.
7 июля. А.А. Смирнов позвал меня и Шлосберг почитать наши переводы. Я немного побаивалась. Шлосберг опытная переводчица, а я впервые принимаюсь за ответственную работу с редактором. Стравинского никто не редактировал. Лозинский лишь немного просмотрел. Переводить Стендаля много трудней. Его нарочито лаконичный стиль без всяких завитков трудно переводить. Прочла несколько страниц. А.А. и Шлосберг следили по книге, затем то же разбирали по фразам. А.А. внес несколько поправок и нашел, что переведено «очень хорошо, прекрасно». Потом читала Шлосберг. Мне кажется, что, пожалуй, у меня ближе к Стендалю. С А.А. очень приятно работать. Он с таким благожелательным интересом относится к работе, что как-то легко становится. Он сказал Шлосберг: «Да вы не терзайтесь поисками, когда я буду корректировать, я это одним махом исправлю». И показал редактируемый им перевод Реизова. Это сплошь поправки и вставки Смирнова.
На днях в Союзе писателей был доклад Эренбурга[1310]. Я его не люблю и пошла посмотреть на него воочию. В нем нет ничего специфически еврейского, ни в говоре, ни во внешности. Он умен. Говорил он о том, что наша победа обязывает нас иметь гегемонию мысли, а литература наша не на высоте того, чего от нее требует государство, народ, международное положение. Надо расти. Писатели «ездят в творческие командировки, собирать материал». Можно ли себе представить Чехова, собирающего материал! Или Л. Толстого. Надо сопереживать. Через год, через 4 года появится писатель никому не известный, как Лев Толстой, написавший «Севастопольские рассказы»[1311].
Оправдываются слова А.О. Старчакова о том, что советскую литературу надо поставить на 10 лет под зябь.
Уже скоро, через год, будет 10 лет со дня его исчезновения.
Девочки впервые начинают говорить об отце, вспоминают поездки с ним. Это хорошо.
23 июля. Получила дней 10 тому назад телеграмму от Наташи: «Вася убит письмом положение отчаянное пожалейте детей». Это о комнате. Но я не в состоянии принести эту жертву, не в состоянии перейти на положение коммунальной жилицы с чужими людьми в соседней комнате. Коммунальность жилищ – это чудовищное изобретение советской власти, растлевающее нравы, лишающее жизнь последнего благообразия, вызванное характерным для нашей эпохи абсолютным презрением к человеку и полной бесхозяйственностью. Получила затем от Лели письмо с порицанием: «Мне больно слышать слова обиды против тебя, а возразить нечего». Я ей ответила. Указав на то, что Васина комната давно от меня отобрана, я пишу: «Довольно я настрадалась за жизнь. Собственный муж выгнал меня из квартиры, и не с радости я уехала за границу. По возвращении снова заставил меня уехать с детьми в Детское. Теперь сын хочет выслать меня из квартиры. Что же, il a de qui tenir»[1312].
Но на этот раз je ne marche pas[1313]. Когда я подумаю, что под боком у меня может жить семейство Гинзбургов, волосы шевелятся на голове. Ощущение, как будто меня выдают замуж за человека, внушающего отвращение. И я все время вспоминаю сон, который видела в 1909 или <19>10 году, когда часто бывала у Толстых и вращалась в литературном кругу: я должна выйти замуж за Вячеслава Иванова. Я в полном ужасе (он внушал мне такое чисто физическое отвращение, что я не могла на него смотреть, так же как и на его падчерицу[1314], я отворачивалась). Что делать, как спрятаться, куда бежать? И тут я отталкиваюсь от земли и взлетаю. Я в двусветном огромном зале Екатерининского института. Летаю под потолком, вижу внизу, далеко подо мной, В. Иванова, Алексея Николаевича, других каких-то людей, их много, пришли, вероятно, на свадьбу. Меня никто не видит, и я счастлива, счастлива – я избегла опасности.
Сейчас я отказалась, но у меня тяжелое настроение. Обидно, что я для них – ничто. Что лишить меня покоя и удобства на старости лет им нипочем, лишь бы получить квартиру Дмитриева[1315]. Больно. И до боли тоскую по Сонечке. Написала Юрию, чтобы он им помог.
Писатели, вернее «писатели» в кавычках, недовольны докладом Эренбурга, по-видимому, обиделись. Он, дескать, опустился, впал в пессимизм. Другие находят, что у него есть даже некоторая «неблагонадежность»: как смел он сказать – «довольно на меня вешали собак за отсутствие дипломатии в газетных статьях», он это сказал по поводу того, что в рассказе и романе дипломатия играет меньшую роль, чем в журналистике.
Ехала в трамвае с А.А. Смирновым. Он говорит, что с энтузиазмом занимается редактированием.
Была с девочками на днях у Анны Петровны. Она возмущена тем, что Ксения Морозова в безумном восторге от банкета у Сталина или, вернее, со Сталиным (в письме к Тамаре Александровне). Как можно придавать значение всей этой суете жизни? Морозовы прожили годы войны как цари и ничему не научились.
28 июля. Зашла вчера днем Наталья Ивановна Животова. Прежде она казалась мне оригинальничающей. Но за блокаду я убедилась, что это настоящий человек, большой и благородной души. Она говорит: «Мне кажется, что меня две: одна живет, все делает, что подобает делать, заботится об Алексее Семеновиче, о других, занимается хозяйством, а другой до всего этого нет никакого дела, хочется уединения, хочется в церковь». У нее слезы стояли на глазах. Она хлопочет о вызове матери из Бугуруслана[1316] и никак не может этого добиться. Мать жила с ними. Когда они переехали на Кировский проспект, «правительственную трассу», несчастную старуху, бывшую кн. Шаховскую, выслали из города. Она уехала в Новгород. Началась война. Выслали и оттуда – в Бугуруслан. Ей 70 лет. Она живет в углу у крестьян, спит на печке, еле ходит. Наталья Ивановна посылает ей 1000 рублей, и этого не хватает. По-видимому, ее обкрадывают.
Я должна получить отпускные за 2 месяца – июль и август. Эти отпускные выражаются в сумме 391 рубль. Мой месячный заработок (без вычетов) 678 рублей. А за два месяца 391 рубль. Т. к. я работаю на этом месте лишь 5 месяцев, то какие-то сложные махинации низводят ставку до грошей. Это в коммунистическом государстве трудящихся. До ремесленного училища я где-то работала, не работать у нас нельзя, где-то я получала рабочую карточку! И вот получаю 195 рублей вместо 678, хорошо, что у меня есть перевод (над которым я сижу с 7 утра до 11 вечера), а что делают люди семейные, у которых нет приработка? Оттого нищета и воровство повальные.
Иду вчера по двору к машинистке. Кругом разрушенные дома (Фонтанка, 22). Въехала подвода. Великолепная огромная лошадь не стоит. Двое наблюдают за человеком, который ее осаживает. «Да ты не тпрукай, она же не понимает». – «Я ж не говорю по-немецки, что ей сказать?» – «А ты скажи тубо». На обратном пути лошадь уже привязана к водопроводной трубе, рядом хозяин. Спрашиваю: «Что, немецкая?» – «Да, немецкая. Какие там лошади! Да что лошади, вся культура!»
Вот они все повидали эту «культуру», что же дальше-то будет?
29 июля. Проснулась утром очень рано, в 6 часов. Решила – посплю до 7. Но сон не шел, в кухне кто-то копошился, чем-то постукивал. Подумала, что это Алексей Матвеевич, он встает всегда рано. Встала, села переводить. Вдруг стук в кухне глухой, негромкий, но странный. Вскочила, иду к двери, вбегает Анна Ивановна, глаза широко раскрыты, в полном перепуге: в квартире пахнет порохом. «Посмотрите в кухне, Алексей Матв… – ружье». Заглядываю туда – ужас. Алексей Матвеевич сидит на диване, отвалился назад, ружье между ног, лицо мертвеца… рот раскрыт, вываливаются зубы. Ни стона, ни движения. Я отшатнулась от двери в безумном страхе. Анна Ивановна побежала, разбудила Ольгу Андреевну, та бросилась в одной рубашке, стала его звать, рыдая, дрожа всем телом: «Алеша, Леша, что ты сделал?» Вызвали «скорую помощь», я сходила к Владимиру Васильевичу Акимову, но его визит не понадобился – «скорая помощь» приехала сразу, доктор констатировал смерть. Жили они душа в душу, обожали друг друга, последние дни он с кем-то повздорил на службе, но никаких растрат, злоупотреблений у него не было. По-видимому, самоубийство было у него манией. Его когда-то вынули из петли; его первая жена стащила его с откоса, он бросился под поезд.
Я глубоко возмущена, как мог он доставить жене такие страдания на всю жизнь. Сестра Крылова все извинялась за брата: как мог он так поступить в вашей квартире? Вот радости коммунальной квартиры, когда живешь с чужими людьми.
Мне теперь хочется уехать из этой квартиры. Страшно разболелось сердце. Я пошла в церковь. И такое беспокойство мучительное обо всех, в особенности о Васе. Страшно, что горе накроет своим крылом. И я себя корю, что не продаю для них комнату. Вот подожду Богданова-Березовского из Москвы, узнаю, что там.