Девочки, бедные, проснулись утром, быстро оделись и сидели скрючившись на своих диванах, как перепуганные птенцы.
В столовой Станюкович Татьяна Владимировна рассказала мне, что сейчас эпидемия самоубийств. 16 июля Яхонтов выбросился из шестого этажа. Люди в тупике. С одной стороны, победа, с другой – ужасная жизнь и кругом нищета. Натянутые за четыре года нервы сдали – и вот…
За отсутствием других демократических свобод у нас есть свобода смерти, пассивная и активная: расстрел и самоубийство.
Мы с Татьяной Владимировной шли по Невскому и беседовали. «Ничто в строе нашей жизни не может измениться. Никаких сдвигов в победившей стране не может быть». На это я ответила: «Страна не может вечно ходить в туфлях, которые носили китаянки[1317]. Пальцы, прошагавшие от Волги до Дрездена, прорвут свои туфли каким бы то ни было путем. Не может страна продолжать нищать, – это было бы равносильно смерти».
<30?> июля. Была с девочками у Щекатихиной. К ней пришла В.Д. Семенова-Тян-Шанская: Союз художников ее командировал под Выборг в военную часть, пришедшую с фронта, из Курляндии. Полковник рассказывал ей о солдатах: «У них душа беспредельно растянута, они способны на все, и их не накажешь». Перед проходом через Ленинград они прошли пешком 1000 верст. Почему пешком? Я была на Литейном, меня туда вызвали к десяти утра в Союз писателей, дали нам всем цветы, и мы все должны были стоять от Шпалерной до набережной[1318].
Ожидание было очень долгим, появились первые части около часу, я ушла от писателей на теневую сторону, народу была тьма-тьмущая, и никаких милиционеров. Солдаты шли в своих железных шапках, пот с них лил градом, загорелые, красивые, молодые. Я купила для Гали эскимо, отдала солдату, многие шли с женами; Семенова-Тян-Шанская рассказывала со слов полковника, что солдатам хотелось пить, отдохнуть. Они окружили какой-то пивной ларек, милиционер попробовал протестовать. Солдат выхватил наган и убил бы того, если бы девицы, бывшие тут же, не увели милиционера.
8 августа. Вернулась сейчас от Анны Петровны. Как я люблю ее, и какая славная ее сестра.
Раздалась позывная музыка. А.П. предположила капитуляцию Японии. Не тут-то было. Объявлена война.
Как я хорошо помню огромные плакаты на северной гостинице «Дакай», дипломатические тайны! Без аннексий и контрибуций! Кенигсберг, Западная Украина и т. д. А Япония – qu’allait-elle faire dans cette galère?[1319]
Тарле на докладе в Союзе писателей говорил, что японцы где-то не то сказали, не то писали: Германия проиграла войну и потеряла честь. Мы чести не потеряли.
Они идут на харакири.
Тарле рассказал еще интересную вещь: 22 апреля в тайниках под Берлином сидели Гитлер, Кейтель, Дейниц, и пришел Геббельс. Гитлер все время повторял: «Deutschland ist verloren gegangen!»[1320] А Кейтель его утешал и уверял, что союзники еще перессорятся.
Как можно говорить, вернее, сознавать гибель родины, гибель, к которой ты сам ее привел, и пережить это?
Судьбы России впереди, и как больно, что до этого не дожить.
Мазон говорил Щекатихиной (он говорил с ней на ломаном русском языке), что «эмигранты теперь подняли свой носик (показал в лицах) и говорят: “Если не мы сами, то наши сыновья и братья вас спасли”. Теперь русских очень, очень у нас любят!»
До чего бы мне хотелось, всем существом моим хотелось бы знать, что с братьями, что они думают, как воспринимают победы Красной армии.
Анна Петровна рассказала чудесную картинку прошлого. Мирискусники[1321] устроили какой-то банкет у «Донона»[1322]. После обеда перешли в гостиную. Сидели, беседовали. К.С. Петров-Водкин сел к роялю и импровизировал. Е.С. Кругликова подошла к нему, попросила играть картинки из парижской жизни, чтобы там были романы, похищения и т. п. Набросила на себя какую-то вуаль, пошла, изображая проститутку. Откуда-то подскочил Добужинский. Он прохаживался мимо нее, как бы не замечая, тут появился Саша Яковлев, и стала разыгрываться уже целая драма между соперниками и женщиной. Петров-Водкин прекрасно играл, зрители были в восторге.
Я спросила у А.П., записана ли у нее эта сцена; оказалось, что нет. «Я даже не помню, в каком году это было, не помню всех присутствующих, как же я могу записать в свой дневник»[1323].
Поразительная честность у этой женщины.
Она не любит Петрова-Водкина. «Он был очень одарен во всех отношениях, но он был завистлив, ужасно (она даже зажмурилась) завистлив, желчен, всех считал ниже себя; очень любил популярность». На своем творческом вечере, рассказывая о своей жизни, он обратился к А.П., сидевшей в первом или втором ряду: «Не помните ли вы, Анна Петровна, в каком году мы с вами работали у Уистлера?» Она опешила и ответила: «Не помню». Он никогда не работал у Уистлера.
Девочки вчера стояли в очереди за овощами на Литейной. Неподалеку остановился грузовик с немцами[1324]. Какой-то пьяный инвалид с палкой подошел, что-то кричал и палкой ударил пленного. Те стали жаться к другому краю машины, он еще раз ударил. К нему подошел, по-видимому, начальствующий над ними военный со звездочками на погонах и останавливал. Хулиган замахнулся на него и, кажется, ударил кулаком. И это осталось безнаказанным.
Женщины в очереди возмущались, как смеет он обижать пленных: «Правительство уж знает, что с ними делать, а мы не должны их обижать». А некоторые бабы говорили: «Чего их жалеть, так и надо». Но большинство, в том числе и Мара, их очень жалели. Проходил мимо мужчина, дал немцу хлеба, другой дал закурить.
Были на днях Белкины. Оказывается, Доброклонский вернулся из Дрездена. Мы берем себе много картин и «Сикстинскую мадонну»[1325]. Мне стало невероятно стыдно.
Распродали лучшие вещи Эрмитажа, а теперь забираем у немцев их культурные ценности. Я говорила об этом с А.П., она другого мнения: «Вы возмущаетесь, что мы получаем 600 картин, а когда немцы взрывали наши фрески в Пскове, вывозили все ценности из дворцов, уничтожили музеи в Харькове, Киеве и т. д., вы не возмущались?»
10 августа. Перевод меня невероятно утомляет. Все, что писал Стравинский, было так умно, интересно и современно, что мне было весело переводить. Здесь же Стендаль говорит часто о совершенно неинтересных вещах, несколько страниц, например, об обществах молодых девиц в Швейцарии. Я отравлена живой театральной работой, сидеть двенадцать часов в сутки и переводить невероятно трудно.
12 августа. 7 утра. Quoi de pire que la haine impuissante? Stendal. Mémoires d’un touriste. Genève[1326].
Днем письмо от Евгении Павловны. Я читала, а девочки, слушая его, рыдали. Уж поистине haine impuissante.
20 августа. Собиралась к Богдановым-Березовским, причесывалась. Девочки стояли рядом и восхищались моими волосами, какие мягкие, как красиво лежат, какой чудный цвет. Мордочки были такие милые, ласковые, слова были такие искренние. В моих волосах нет совершенно ничего восхитительного, но меня бесконечно тронуло их отношение, под этим чувствовалась настоящая любовь, напомнившая мне Алену. Я казалась ей красивой: «Мама, подмажь губы, мама, надо выкрасить волосы», это доставляло ей радость, и я для нее следила за собой. Вася меня не любит, и после Алениной смерти я уже ласки не видала. И только требования и грубость до отказа.
Встретилась с Г. Поповым у подъезда Богданова-Березовского. Нежные поцелуи (он со всеми целуется и зовет меня Любашей!). Пришли еще Щербачев с Верой Алексеевной. Богданов-Березовский играл свои «Сельские картинки»[1327], а Г.Н. Арию для виолончели с оркестром, посвященную памяти Алексея Николаевича[1328]. Мне она чрезвычайно понравилась, – глубокая, мелодическая, напевная музыка. Попов пополнел с прошлого года и как всегда жалуется на неустройство жизни. Сели за ужин. Налили водки, и первый тост Попов произнес за мое здоровье! Что я-то и такая и сякая! А затем, после того как мы пили за творчество композиторов, взял слово Валериан Михайлович <Богданов-Березовский>, и тут уж я не знала, что и делать. Он начал с Александра Осиповича, у него остались дочери – и т. д. Масса теплых слов, к которым подбавлял еще свои замечания Попов, а затем выступил и Щербачев. «Мне хочется сказать, что у вас давно уже есть искренний поклонник, и часто в Новосибирске я говорил с Верой Алексеевной о вас, как-то вы переносите это тяжелое время. И поклонником вашим я был еще до того, как вы взяли девочек Старчаковых», уважение, нежность и т. д. и т. д. Я была бесконечно тронута и поражена. Неужели я заслужила такое отношение, и, главное, меня удивило, что все эти умные люди замечают и видят мою более чем скромную жизнь. Еще благодарили за то, что я «приобщила их всех к мышлению Стравинского». Щербачев был в ударе и много и хорошо рассказывал. Я была потрясена его описанием разрушений, причиненных атомной бомбой[1329]. Какой это ужас.
Пошли гипотезы о том, что получится, если огромную атомную бомбу спустить в вулкан, и разрыв ее расколет Землю на части.
Богданова-Березовского приглашают директором в Клинский музей[1330].
Говорила сегодня по телефону с Натальей Васильевной. Никита ей рассказал со слов Васи, что я мотивировала свой отказ продать комнату тем, что мне некуда поставить шкаф! И меня, совершенно напрасно, конечно, это очень расстроило. Но что я могу от Васи ждать.