[1373]. Где же правда? И если правда то, что сейчас говорят, кому и зачем было нужно сочинять все то, что говорилось до сих пор, о том, что в Киеве С.Э. ставил «Фронт»[1374] (как они воюют), говорил по радио о 25 годах в большевистском плену?
На днях была у Анны Петровны. Я смотрела этюд, который она сделала перед болезнью с берега Невки[1375] на Выборгской стороне. Чудесный этюд – лиловатый противоположный берег, сизые тучи, и на первом плане барки с кирпичами. Великолепно по краскам. Это в 74 года!
Она угнетена всеми теми несчастьями, о которых ей пишут, прося помощи. Например, ее бывший шофер. За немецкую фамилию, хотя он швед, его выслали, вернее, эвакуировали из Ленинграда. Там, кажется в Новосибирске, ему поставили в паспорте штамп «административно-высланный» и сослали куда-то севернее Воркуты.
Анна Петровна пишет дневник, но записывает только то, что касается искусства[1376]. Никаких своих личных чувств и взглядов о современности она не записывает. «После того, как я узнала от Нерадовского, что Добычина с Гурвичем вырывали страницы из дневников А.Н. Бенуа, я ничего не пишу». Оказывается, после отъезда Бенуа Яремич поместил в Русский музей весь его архив и дневники[1377]. Директором был Гурвич, и при нем состояла Добычина. Просматривая дневники Бенуа, она обнаружила, что А.Н. называет ее торговкой и дает ей соответствующую характеристику. После этого она и расправилась с дневниками по-свойски. Тогда же она устроила и погром среди музейных работников с Нерадовским во главе!
На именины я получила наконец поздравительную телеграмму, подписанную: Вася Наташа Соня Петя Сафонова. Галя воскликнула: «Блокада прорвана». А на днях пришли две телеграммы от Евгении Павловны. Она меня поздравляет и пишет: «Посоветуйтесь ехать или остаться Магадане зиму ответьте немедленно вашем согласии мой приезд добейтесь разрешения Ленсовета въезд прописку Ленинграде вашей жилплощади жду телеграммы».
Восемь лет прошло, как ни за что ни про что оторвали бедную женщину от детей и бросили в каторжные работы. Восемь лет. Мы, отупевшие в рабстве, не отдаем себе отчета (как Стендаль пишет: «L’habitude de la servilité», а у нас l’habitude des travaux forcés[1378]) во всем ужасе того, что творится среди нас, вокруг нас. Восемь лет без всякой личной вины, за вину мужа, который тоже был виноват только в том, что был умен и талантлив. Во что превращена наша «пресса»! А сейчас, по слухам, опять высылают десятки тысяч эстонцев, литовцев, латвийцев[1379]. И хотим Триполитанию[1380] коллективизировать!!! Excusez du peu! Faut avoir du toupet tout de même[1381].
Все забываю записать: с месяц тому назад зашла Дубинкина, помощница Алексея Матвеевича Крылова. Ей надо было передать Ольге Андреевне деньги, и пока я писала расписку, она мне рассказала, что 26 июля, т. е. за два дня до смерти, А.М. зашел к ней на дом, был «выпивши», говорил о каких-то больших неприятностях, которые отравляют ему жизнь, о том, что он хочет бросить работу, впрочем, добавил он, «скоро вы услышите большие новости». 28-го он застрелился. Это, пожалуй, подтверждает предположение о преследованиях НКВД (тайных) и о том, что самоубийство было заранее обдумано. На именины О.А., 24 июля, кто-то подарил ей хорошенький шарфик, черный с белым. А.М. заметил: «Вот, может быть, тебе придется траур по мне носить». Средневековье.
9 октября. Наш быт: и я и дети обедаем в столовой: я – своего училища, они в школе. Обед мой таков: суп или щи, довольно густые, не мясные, иногда в них плавает несколько крошечных шкварок. Второе, в котором заключается завтрак, обед и ужин, помещающийся в одной глубокой тарелке, состоит из двух сортов каш, пшенной и овсяной, немного тушеных овощей и как мясное – кусочек омлета, или колбасы, или миниатюрной котлеты. C’est tout[1382]. У детей много меньше. Я стараюсь съесть за обедом половину, остальное храню на утренний завтрак. По дополнительной карточке имею 2 кг крупы, 1 кг 800 мяса, а именно: 600 гр. мяса, 500 гр. рыбы, 200 гр. сарделек и в обязательном порядке вместо 500 гр. мяса – 100 гр. яичного порошка. Таким образом, один раз в месяц мы варим мясной суп на два дня, на ужин раз в месяц имеем жареную треску. Имели по дополнительной карточке 800 гр. жиров. Хозяева решили, что это для ленинградцев слишком жирно, и сняли 300 гр., заменив тремя кг хлеба. Приходится прикупать, когда есть на что. За этот год я не видала в глаза сливочного масла, кроме того килограмма топленого, который привезли девочки. Стараюсь, и это мне удается, никогда о еде не думать. Но утомительно. Нищета кругом подавляющая, стон стоит. Грабежи по городу. Подростки объединяются в банды, девушки проституируются. А как же иначе, коммерческие-то магазины на что?
Если литература ниже подвига народа, то правительство также недооценивает свой народ, и я думаю, даром это не пройдет.
Если бы наша внутренняя политика была на уровне внешней.
10 октября. Изучаю Choisy. Все восточные монархи прибегали к насильственному рекрутированию рабочих сил, и государственное хозяйство в них было основано на монополии и организации принудительного труда. Принудительную организацию рабочих сил можно проследить по общему виду сооружений: несоответственность рабочего как бы читается в постоянных погрешностях кладки… а для всех работ, где нужна лишь грубая сила, известно, какими неисчерпаемыми средствами располагали фараоны, пользуясь пленными, рабами, иноплеменниками. Отсюда проистекает это пренебрежение к материальным препятствиям, эта поразительная расточительность в расходовании рабочей силы. Auguste Choisy, архитектура, Египет[1383].
Сегодня я служила панихиду по папе, 33 года прошло. И сегодня я с совершенно особым чувством молилась. Мне казалось, что это не панихида, а благодарственная молитва, так ясно я чувствую папино заступничество за эти тяжкие годы войны. Его огромная любовь к нам, к Васе охранила нас. Как я его любила и люблю и сейчас. И сегодня, в этот день, я знаю, что Вася тоже служит панихиду, что мы – семья, хотя и на разных концах земли. А вот когда я умру, помянуть меня будет некому; для умершего это неважно, но для остающихся, не помнящих родства, забывших своих родителей еще при их жизни, какая скудость, какая убогость.
Для Юрия не существовало ни матери, ни братьев, ни сестры, какой-то вырванный кусок из полотнища истории. 25 лет на это натаскивали поколения. А у Шапориных это прирожденное.
14 октября. Я постепенно учусь молиться, делаю это по утрам. Читаю Евангелие и молюсь Богу. И эти несколько минут сосредоточенности в одной мысли, в стремлении почувствовать себя в руке Божией дают покой на весь день.
Послала письмо в Англию Ржевской. Барышня на почте сделала мне строжайший выговор за домодельный конверт. «Я имею полное право не принять письмо, не так часто пишете за границу, могли бы в ДЛТ[1384] (коммерческий магазин) конверт купить». Конвертов и бумаги в продаже нет. Письмо все-таки приняла, а я теперь боюсь, как бы цензура не задержала, чтобы fare una grande e bella figura[1385] перед Западом.
Как-то на днях на Михайловской площади встречаю Бориса Пронина и Марусю. Они затащили меня к себе. Живут в мастерской того же дома б. Дашкова, где была «Бродячая собака». Он изумительно рассказывает, причем очень наблюдателен. Если бы он мог писать мемуары, они были бы бесконечно интересны. Недавно кто-то приехал из Москвы из музея Маяковского[1386] и вызвал Бориса, прося рассказать, что помнит о Маяковском. «Я начал, – говорит Борис, – и минут через двадцать вдруг заметил, что стенографистка записывает. Я сразу же все забыл и потерял нить». Они с Верой Александровной задумали поставить в «Привале» маленькие пьесы Пушкина и решили привлечь к этому Головина и Мейерхольда[1387]. Те заинтересовались, и у Веры Александровны состоялся завтрак вчетвером для обсуждения. Квартира В.А. была над «Привалом». Вдруг слышат (над сценой была прорублена щель) внизу шум, ругань, чуть ли не мат. Пронин спускается вниз и видит Митьку Рубинштейна, владельца дома, который кричит, что закроет «Привал», денег не платят и т. д. Борис его успокаивает и просит не шуметь, т. к. у них гости, Головин и Мейерхольд. Рубинштейн тотчас же преобразился, стал любезен и просил познакомить его с ними. Борис привел его наверх по винтовой внутренней лестнице и представил друг другу. Все встали, Мейерхольд даже подобострастно подошел к Митьке, а Головин встал, как-то перевернул свой стул и, держась за стенку обеими руками, образовав баррикаду между собой и Рубинштейном, поклонился, не подавая руки. Однажды Борис получает от Митьки приглашение с золотым обрезом на завтрак. По своему обыкновению опоздав, он вошел, когда уже все сидели за столом. Было человек двадцать пять – тридцать. На одном конце стола сидел хозяин, на другом Стелла, его жена, толстая еврейка. Третьим от Митьки сидел Распутин, затем какие-то великие князья, дамы. На Распутине была красновато-розовая рубашка, он пил и цинично, площадно ругался.
Вспомнил Борис о Распутине, рассказав, как ему пришлось познакомиться с Л.Н. Толстым. Илья Сац организовал квартет, и они часто играли Толстому и в Хамовниках