[490]. Сюсюканье Горького невыносимо. Кстати, Собакин, Свиньин – старые боярские фамилии, и Горький, конечно, это знает.
«Никогда еще дети не входили в жизнь такими сознательными и строгими судьями прошлого, и я верю в факт, рассказанный мне: одиннадцатилетняя туберкулезная девочка сказала доктору в присутствии отца и указывая на него пальцем: “Это вот он виноват, что я больная, до сорока лет тратился здоровьем на всяких дряней, а потом женился на маме, ей еще только 27, она здоровая, он, видите, какой несчастный, вот я и вышла в него”. Есть все причины ожидать, что такие сужденья детей не будут редкостью».
Его несчастный сын Максим Пешков, умирая в этом году, должен был сказать доктору, указывая пальцем на Горького: «Это вот он виноват; он бросил маму, путался всю жизнь и до сих пор со всякими дрянями, я вырос пустоголовым балбесом, Крючков на его глазах меня так спаивал, что к 35 годам мое сердце превратилось в дряблый мешок и не выдержало первой серьезной болезни. Это вам подтвердят кремлевские доктора…». И еще: «…и заключить все это (русскую историю) организацией колхозов – актом подлинного и полного освобожденья крестьянства от “власти земли”, из-под гнета собственности». Köstlich[491]. Я бы хотела освободить Горького из-под гнета собственности.
8 сентября. Со смерти Алены прошло год и 8 месяцев, и все-таки я не верю этому. Я сейчас смотрела на ее личико в гробу, такое прекрасное, серьезное, и вынула ее волосы, отрезанные уже после смерти. До сих пор у них совсем живой запах живых волос, волос живой Аленушки. Деточка моя, деточка, ничего-то я до сих пор не сделала. Я так хочу написать все, все, что я помню о твоей жизни, о моей жизни за эти почти 12 лет твоей жизни. Как подумаешь, как мучительна жизнь, то, конечно, счастлив тот, кто умрет молодым, а все-таки ведь бывают же очень счастливые женщины, может быть, и она была бы счастлива. И ни разу я не видела ее во сне. Алена, деточка, самое счастливое, что со мной может случиться, – это внезапная и болезненная смерть. Я говорю это совершенно искренно. Конечно, мне бы хотелось видеть Васины успехи в живописи, мне бы хотелось организовать кукольный театр, чтобы в нем, наперекор всякому материализму и марксизму, изобразить многострадальную историю России (а не одного класса), показать чудесные былины, сказки. Хотелось бы еще раз побывать в Италии, но все эти желания очень мелки и не сильны в сравнении с желаньем полного, вечного успокоенья. Почувствую ли я перед смертью близость моей Алены, моего кровного, любимого, чудесного ребенка? Там, когда мы вернемся к нашему Божественному Источнику, – что будет?
12 сентября. Мне хочется подвести итог того, что Юрий сделал за последний год, с момента исполнения симфонии 12 мая 33-го года[492]. Месяц после того он пробыл в Москве и Клину, вернулся 4 июня, в день маминой смерти. Все лето он ничего не делал, это был разгар его романа; в конце лета написал песнь Каховского «К мечам, к мечам, с восходом дня»[493]. Эти стихи Одоевского я разыскала в «Дополнении» к стихотворениям Одоевского – и они легли в основу стихов А.Н. Толстого «Когда поток с высоких гор…». Должна сказать, что музыка этой песни мне не нравится, что-то в ней есть салонно-банальное.
Целую зиму Ю.А. приводил в порядок 1-й акт, конец и начало его переделал, написал последний хор девушек на слова народной песни: «Ах талан ли мой талан таков». У Толстого была такая песня: «Идут, идут молодцы, ведут коней под уздцы…» Юрию хотелось, чтобы песня отражала тяжелое, подневольное состояние крепостных девушек. В песнях собрания Сахарова (1839) я нашла две, которые и соединила, добавив от себя одну лишь фразу, – вернее, только последних два слова «во чужих людях рабою жить». Ни в одной песне я не нашла упоминания, даже намека, на крепостное право.
Ах талан ли мой талан таков,
Или участь моя горькая,
Иль звезда моя несчастная?
Высоко звезда восходила,
Выше светлова месяца,
И затмило красное солнышко.
На роду ли мне написано,
На беду ли мне досталося
Во всю жизнь несчастье видети
Во чужих людях рабою жить
(жить умеючи)
Какие чудесные слова. Язык песен так же прекрасен, как стихи Пушкина, такая же музыка.
Сдал он 1-й акт к августу.
В конце апреля или начале мая у нас провел два дня Атовмян. За утренним чаем при Атовмяне Юрий спросил меня, когда же мы едем в деревню, и на мой ответ, что, вероятно, к 1 июля, он раскричался: «Вы должны уехать к 1 июня, я не могу при них работать, они шипят за стеной!» Я ответила: «Как можем мы мешать, нас только двое осталось, и уж мы на цыпочках ходим, да и часто дома не бываем».
Я уехала в конце июля, и вернулись мы 30 августа. Весь август, по словам Старчаковых, он ничего не делал [читал, гулял. Я просмотрела сцену заговора, которую, по его словам, он кончил, – ни одной ноты с прошлого года не добавлено. Большой театр его вызвал, и из рассказов Юрия я поняла, что он сумел им втереть очки].
С места в карьер он начал шуметь, что Толстой не то делает, что надо; либретто не на высоте, оперу нельзя будет назвать «Декабристами», потребовал, чтобы Цявловский был приглашен консультантом, повез к нему Кубацкого, Юровского.
Цявловский как историк, конечно, со всем согласился, и цель была достигнута, пущена дымовая завеса, или попросту пыль в глаза. Может быть, еще уверил, что готов второй акт.
За последние два года Юрий ни разу не работал больше трех дней подряд. Молодежь, Кочуров и Арапов, говорили мне, что Ю.А. работает только при мне. И они заметили то, что я-то знаю.
Мое присутствие заставляет его работать, за что он меня так остро ненавидит. Он сознает, что мне очков не вотрешь, что хоть я и молчу, но мне все ясно. Ходячая совесть за отсутствием своей собственной. Я понимаю, что за это можно возненавидеть, когда в самом себе нет импульса, императива к творчеству. Я думаю, что это неврастения, выработавшаяся благодаря отсутствию строгого воспитания с детства. Благодаря этому полное отсутствие выдержки, полная физическая распущенность. Я очень боюсь за Васю. Советская школа в нем не пробудила никакой жажды знания. Вася ничем не интересуется. Я взяла в деревню «Бесы», сама их перечитала, дала Васе – он боится Достоевского, до сих пор не прочел. Рисовать я его заставляю, а ведь способности у него незаурядные, и я знаю, что из него может выйти толк. Нету этой жажды познания, которая была во мне и в маме. Я не говорю, чтобы у меня это было достаточно глубоко, я разбрасывалась, страдала ужасно за свое легкомыслие: как мы с Надей Верховской хотели осилить Канта, ей было 17, а мне 18 лет.
А еще ругают институтское образование! Отсталость. Наша Maman фон Бюнтинг, консервативнейшая женщина, сумела нам дать таких профессоров, как Ф.А. Браун, Мандельштам, А.К. Бороздин, В.Ф. Шишмарев, Петри, С.В. Рождественский, который сейчас где-то находится avec Макар et ses veaux[495]. Помню, как она нам говорила про Шишмарева: «С’est un tout jeune savant, sa science lui tinte aux oreilles»[496]. И этот очаровательный jeune savant всегда нам твердил: чем больше мы знаем, тем более понимаем, что ничего не знаем. Как бы это впрячь Васю в какие-то жесткие оглобли, которые бы заставили его работать и развиваться.
Посоветуюсь с Кардовским. Я очень верю Дмитрию Николаевичу, человек он прекрасный. Очень уж я перегружена всякими хозяйственными тяготами, которые я ненавижу ото всей души. Петров-Водкин совершенно отрицает Кардовского как педагога, отрицает талант Яковлева, Шухаева и всех кардовцев. Но у него самого ни одного талантливого ученика, воспринявшего его школу. Одна бездарная К.П. Чупятова. Сам Чупятов вполне самостоятелен, Дмитриев – декоратор. Остальные себя не проявили: Елена Яковлевна Данько сбежала из Академии художеств из-за петров-водкинской школы. Она мне рассказывала: душу воротит от необходимости рисовать коричневые листы бумаги синей краской.
20 сентября. Все время думаю, как быть с Васей. Несмотря на крик, грубость и тяжелый характер, он мягок как воск: куда повернешь, туда и пойдет. И оттого-то ответственность за его будущее. Я смотрю на его летние этюды и рисунки и последний натюрморт с глиняным горшком. Вчера показала Елене Яковлевне Данько и вынула его работы прошлого года – летние два этюда и последние Natur-morte’ы перед Чупятовым: разница огромная, сдвиг. Смотрит и видит то, что прежде не видел, чувствует пространство и уже, до известной степени, владеет краской. С большой осторожностью смешивает краски и не любит этого делать. В глиняном горшке добился игры света и тени, округлости, одним кадмием. Мне, когда я работала, никто этого не дал. Писала то, что видела, поправляла, но сознательного подхода никто не дал, или я была так глупа, что не поняла. Вот как же быть? Вчера же зашел Петров-Водкин. Похвалил Васю в первый раз; я ему рассказала свои сомнения, что живопись условными красками у Чупятова привела к тому, что Вася некоторое время путался в красках, не видел цвета, оказавшись наедине с природой. Кузьма Сергеевич: «Так и надо. Дайте композитору тему в две ноты, чтобы он их разработал. Какое богатство он может в них найти. Но, конечно, это труднее, чем если Вы ему скажете: вот телега едет и скрипит, озеро плещется – изобрази это в музыке. Так и тут: дается два тона, разработай-ка их. А природу, краски, если он их видит, он не разучится видеть». К.С. рассказывает, что Стецкий его спросил: «Как съездили за границу?» А между тем, несмотря на все хлопоты, его так и не пустили. Нас, т. е. СССР, приняли в Лигу наций