Юрий знает, что я этому не верю.
Я нашла прекрасные стихи Одоевского для дуэта Анненкова и Полины и для Одоевского в Москве. Прочла их Юрию и предложила совместно сделать черновики для Толстого первой картины 2-го акта и других. На стихи Беранже «Слава святому труду»[517] может быть построен весь пролог.
В тот же день] Юрий уехал. Ему важно быть без либретто. Он, как страус, спрятал голову под крыло и там отсиживается. Хотелось бы мне знать: сам он, наедине с самим собой, сознает он свою вину или искренно верит, что все в жизни соединилось, чтобы мешать ему сочинять и что эти последние два года он страшно много работал и очень вырос.
Теперь он уже хочет менять свою комнату на Канонерской – Кочуровы мешают. Но что же нам с Васей делать?
Я лично довольна таким оборотом дела и больше никогда не соглашусь жить под одной кровлей. Надо во что бы то ни стало организовать кукольный театр. Готова хоть к Горькому на поклон ехать, лишь бы удалось сделать театр так, как я этого хочу. Вчера, дожидаясь под дождем автобуса, подслушала в очереди такой анекдот, верней новую пословицу: «Не имей два брата (?!), имей два блата». Хорошенький русский язык! Но смысл мудрый. Сейчас надо иметь блат. А прежде? А везде и всегда? Прежде это называлось протекцией, теперь шпана завоевала права гражданства, чернь превратилась в пролетариат, и арго входит в литературу. Итак, надо иметь блат.
Была вчера в областном ТЮЗе, говорила с Мокшановым, по-видимому, энергичный молодой человек, несмотря на шиллеровский облик, впрочем, руки не шиллеровские. Он посоветовал развить энергию, делать все самой, ничего не ждать от Наркомпроса, от Смольного.
Только бы встать на свои ноги. А Вася страдает и в своих чувствах, и еще более в обманутом честолюбии. И еще: как мне расплатиться с Mme Michel?
29 октября. Под утро проснулась и опять заснула: я в какой-то комнате, у меня какая-то дама, будто Mlle Baillair. Я подхожу к Алениной кроватке. Аленушка не спит, розовенькая, глаза сияют. Я наклоняюсь к ней, обнимаю ее и хочу поднять. Ее спинка выгибается, головка падает назад, ей лень вставать. Тепленькая, тепленькая со сна. Потом протягивает ручки, обнимает меня и встает. Ей лет 6. Она выросла из рубашонки, я подшлепываю ее по теплой розовой попочке, прижимаюсь головой к ее тельцу, крепко, крепко обнимаю ее и говорю: «Voyez, comme nous sommes devenues grande»[518]. Ручонка ее на моей голове. Я так счастлива, и вдруг начинаю понимать, что Алены уже нет, и в слезах просыпаюсь.
Господи, Боже мой.
2 ноября. Совершенно удивительно, как действует на меня отсутствие Юрия. Я делаюсь человеком, я думаю, я соображаю, я вижу и гляжу вдаль. Как в анекдоте о раввине и еврее. Я почувствовала огромное облегчение, мне хочется работать, привести в порядок свою жизнь. Если мне и осталось 5 лет жизни, как мне гадала Паллада, то надо тотчас же приниматься за дело и ввести в свой обиход систему, вернее, правильное распределение времени как для себя, так особенно и для Васи.
Какие у меня задачи:
1. Васино здоровье и работа. Упорно и не отступая перед его капризами. Мне надо: 1. Привести в порядок письма. 2. Закончить воспоминания. 3. Написать жизнь Алены и поставить ей памятник, такой, чтобы ее не забыли. 4. Закончить серию: «Куранты любви» – зиму и осень. 5. Восстановить серию «Фантазия» К. Пруткова.
И непременно организовать кукольный театр со сказками и былинами.
Если, умирая, я оставлю в порядке mon tout petit ménage[519], то как-то душа будет спокойна, хотя, может быть, это никому и не понадобится. То есть понадобится Васе; с годами он разовьется, поумнеет, научится любить и чтить прошлое. Мне кажется, так приготовлялся к смерти в Средние века какой-нибудь золотых дел мастер или башмачник; ему важно было передать свое уменье, опыт, любовь, вернее, любви – сыновьям, и так накапливалось веками великое уменье и культура. У нас же каждый сын чувствует себя обязанным перед своим достоинством забыть отца и мать, отречься от них и оплевать по мере сил. И нет ни уменья, ни опыта, ни любви к делу.
Вообще любви нет или пропала.
Для этого: с утра до часу я рисую. Вечером с 8 привожу в порядок «архив» и пишу. День – хозяйству и шитью.
9 ноября. Юрий наглупил и наподлил, как мог, и попал в тот тупик, который я давно предчувствовала. Сейчас я была у Толстых. Вчера к нему приезжал Иохельсон с Пушковым говорить о «Декабристах», о либретто, о Юрии. «Вы знаете, Любовь Васильевна, я вывозил Юрия как мог, я его мирил с Малиновской, возил к Алексей Максимовичу, устраивал деньги. Теперь он встретился со мной с объятьями, а за глаза и Малиновской, и верхам Союза композиторов он говорит, что не пишет оперу из-за меня, из-за полной несогласованности с либреттистом. Это уже предательство».
Хотят передать дело партийной общественности. Под оперу взято около 70 000. Поставят Юрия под угрозу партийного суда.
Как это весело. Всего этого я ждала. Когда в сентябре Юрий ехал в Москву, я одно твердила ему: «Не жалуйся на Толстого, он не виноват, ты сам должен проработать, подготовить либретто, тогда и он все напишет превосходно».
Вечное вранье, какая-то путаница. Отсюда Ю.А. выписал свой паспорт, прописался на Канонерской. Мы можем остаться без карточек, и так на четверых у нас одна, одна булка на два дня на всех. А если и ее не будет, это страшно удорожит жизнь.
Вот я хотела упорядочить свою жизнь. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
15 ноября. С приездом Толстого мое дело двинулось. Но оказалось, что еще до того, как он предложил горкому писателей организовать кукольный театр при клубе[520], это же предложение сделали Маршак и Е. Шварц. Я очень этому рада. Составляю сметы. Была с Васей на «Борисе Годунове» 13-го[521]. Александринцы сделали все, что могли. La plus belle fille du monde ne peut donner que ce qu’elle a[522]. Хороших актеров у них нет ни одного. Бабочкин лучше других[523], и из него может выйти толк. Карякина талантливая, но играет мало. Вольф-Израэль – Марина[524] – ужасна. Какая-то капризная швейка жеманится и скрипит голосом. Борис – Симонов делает страшный вид, внешне похож на Грозного, но после Шаляпина смотреть нельзя. Флит написал о Вольф-Израэль – Марине: «То флейта слышится, то будто жеребенок…»[525]. Самое неприятное – не умеют читать Пушкина, уничтожают музыку пушкинского стиха. Когда читаешь про себя, наслаждаешься этой музыкой; александринцы все сделали, чтобы стихи читать прозой. Фе-дин сидел рядом с нами: «Социалистический реализм – это теперь mot d’ordre[526], – который нужно дать, они поняли как сугубый натурализм, и получается какой-то спектакль 80-х годов». То же и «Мазепа» в Мариинском[527]. Но технически очень хорошо сделано, вращающаяся сцена очень остроумно использована.
Когда я ждала у входа Васю, мимо прошел Юрий, приехал в тот день из Москвы по вызову Союза композиторов. Я не окликнула. В одном из антрактов я говорила с Гофманом, Юрий подошел и поздоровался. Я – ни звука. Васю он повел в директорскую ложу, кормил пирожными и спросил, почему же мама сюда не придет, выпить чаю, закусить (?!). Вчера мне звонит Толстой: «Ваш благоверный вчера в Александринке, говоря со мной, разрыдался. По-видимому, его взяли под ноготь в Союзе композиторов. Зажали под ноготь. Я остался тверд, говорю ему, первую картину (2-го акта) ты должен сделать в один месяц. Юрий говорит, зачем месяц, я это скорее сделаю. Опять врешь, не сделаешь. Надо назначить не фиктивные, а настоящие сроки. Завтра 15-го они ко мне приедут, Юрий, Иохельсон, и мы точно выработаем сроки. Я не знаю, в каких вы отношениях, но если он будет жить на Канонерской, он ничего не сделает».
Вася вчера видел Юрия и говорит, что у него очень сконфуженный вид, как-то нерешительно попросил у Васи ключ от комнаты, спрашивал, как мы использовали присланные Малько деньги на Торгсин…
Какое же мы имели право их трогать? Какое унижение взрослому, почти старому человеку ставить себя в такое положение. Плакать перед А.Н., на которого он жаловался всем и каждому, да еще как жаловался, а теперь при Васе в театре говорил Пиотровскому: «Иохельсон поссорил меня с Толстым». Стыд. Против всего этого, т. е. клеветы на А.Н., я еще в начале сентября его предостерегала.
Видела Нину Барышникову. Случай с Андрюшей – это то самое страшное, что создали условия советской жизни. Из-за электрических реклам Невского проспекта, из-за жизнерадостных фокстротов и цыганщины, которыми оглушают толпу из всех громкоговорителей, из-за победных газетных од выползает чудовищный быт, созданный «раскрепощением женщины», свободной школой, свободным браком. Андрюше 9 лет. В 29-м году летом он прожил у нас месяц. Милый, ласковый, воспитанный мальчик. Этим летом Нина приезжала с ним и со своей сестрой Катей. Катя была сослана в Сибирь, прошла через все муки, болела сыпняком, но выкрутилась, перебралась в город, поступила преподавательницей в техникум; в виде премии получила бесплатный билет до Ленинграда и решила забрать Андрюшу от матери, устроить там в школу. Больше я ничего о нем не знала. Увезла его Катя, а через два месяца, украв у нее 800 рублей сбережений, Андрюша бежал в Ленинград. В начале прошлого учебного года он попал в 20-й школе в банду грабителей из старших классов. Раскрылось это позже. Уследить, ходит ли он в школу или нет, было невозможно. Нина пыталась просить учителей контролиро