Я пытаюсь заинтересовать себя кукольным театром, но я делаю это насильно, без Алены ничто меня увлечь не может. Такая тоска, такая тоска без нее, и чем дальше, тем больше. Я не могу без мучительной боли видеть девочек ее возраста. Я на них гляжу, я вижу какие-то черты сходства, как это могло быть, что я ее потеряла. Алена, Алена – единственное счастье, единственное тепло моей злополучной жизни. Деточка моя родная.
1935
26 февраля. Старчаков: Алексей Николаевич говорил ему, что переделал «Петра» для детей, Детгиз (Семашко) много ему должен. «Для кого вы еще теперь писать будете, Алексей Николаевич? – спросил его Старчаков. – Для жесткокрылых или для ластоногих?»
Старчаков: «Читаю Горького. Он просто глуп, или это отсутствие культуры. Эти люди ходят, ходят, как будто все хорошо, а потом возьмут и высморкаются в скатерть», – и прочел выдержку из Горького: «вытряхнул из бороды улыбку» и т. д.
«Скучно, – говорит Старчаков, – все засели в свои норы, никто ничего не пишет. Федин сидит в Петергофе, нервничает, написал 60 страниц и ни с места». Я попыталась ему объяснить, почему это происходит. Всякому страшно оказаться avec Макар et ses veaux.
10 марта. 3-го утром ко мне приехала барышня по поручению жены Стрельникова: ниоткуда, говорит, я не жду помощи, как от Шапорина. 1 марта в 4 часа ночи пришли к Н.М. с обыском. Обыск был крайне тщательный, перерыли даже все игрушки, вскрывали их, взяли: игрушечные погоны и карточку священника, оставшуюся после старушки няни. «Отобрал он также, – рассказывала Нина, – серебряное кольцо от салфетки, но я на виду у него взяла и положила на место, он ничего не сказал. Стал он белье все из комода вытряхивать и кидать, я ему говорю: “Как вы, гражданин, труда не уважаете, я это белье крахмалила, ночь гладила, а вы все перемяли”. Он тогда стал аккуратно вынимать». Известие об аресте Стрельникова меня поразило: всю революцию человек работал у всех на виду, да еще в таком театре, как ТЮЗ. Что же предпринять? Я дала адрес Ю.А. в Москве и Клину, жена Н.М. решила к нему послать кого-нибудь.
6 марта утром слышу мужской голос меня спрашивает у Лизы, затем отворяется дверь – и на пороге Стрельников. Я подумала, что его выпустили, обрадовалась. 5-го вечером ему объявили, что в пятидневный срок, т. е. 10-го, он должен выехать минус 15[540]. Дали карту и предложили выбрать. Он выбрал Саратов. Состояние Н.М. было близко к невменяемости. «Чем я заслужил, чтобы со мной поступали как с последним бродягой? В конце концов, я ничего не имею против отъезда, но дай же собраться, у меня семья, жена, двое детей, племянница, архив, библиотека. Сколько раз я проходил мимо людей, у которых, вероятно, тоже было горе, я об этом не думал, я приехал к вам, зная, что вы любите меня. Перед другими, на улице я держусь, но больше я не могу». Он говорил без остановки, в полном отчаяньи. Ходил взад и вперед по комнате. Я пыталась успокоить его, дала капель. «В четыре дня собраться, имея за собой единственную вину – называться фон Мезенкампфом, мне доказывали, что я Мейндорф, проработав 17 лет при советской власти, это чудовищно». Перед уходом, прощаясь, он мне сказал: «Если бы я не был в таком состоянии, я бы встал перед вами на колени и вас поцеловал». По-видимому, он чем-то был очень тронут, мы поцеловались.
Я в тот же день послала два спешных письма Васе, в Клин и Москву (с Юрием я не переписываюсь), а 7-го решила написать еще и Юрию по адресу Кубацкого, съездила в Ленинград и послала с поездом. Я знала, что 8-го будет правительственный просмотр оперы[541], и поэтому телеграфировала Толстому, чтобы он предупредил Юрия о том, что ему есть у Кубацкого спешное письмо.
Стрельников обратился в Союз советских композиторов. Когда он был у меня 6-го, я позвонила Ашкенази, сказала, что Н.М. высылается, необходимо хлопотать об отсрочке через Иохельсона. 7-го в Союзе получила за это упрек от Абрама Абрамовича: «Разве можно говорить по телефону о высылке, ведь я уже сидел». Высылают из Союза композиторов еще Штамма и[542] – все с немецкими фамилиями.
Хлопотал Иохельсон, Брянцев просил Угарова, результатов не было никаких. Из Москвы никаких вестей. В управлении ГПУ на все просьбы отсрочить высылку хотя бы еще на пять дней – отказ. 8-го я поехала к Н.М., познакомилась с женой и детьми, она очень мне понравилась. Мальчики воспитанные, сдержанные. Квартира вверх дном, ящики, рогожи, сено, упаковщики, все на полу, Надежда Семеновна сидит и плачет. Так, вероятно, уезжали из Москвы перед французом, да и то тогда было менее irrévocable[543], – бежали от врага, ехали по своей воле, в свои усадьбы. Большую часть вещей они брали с собой, что нельзя было взять, я предложила перевезти на Канонерскую, – картины, люстры, часть книг. У Н.М. огромное преимущество перед другими высылаемыми – средства.
9-го я осталась ночевать на Канонерской (в не топленной всю зиму комнате), вещи перевезли, ТЮЗ дал грузовик. Чудесный, доброжелательный и все понимающий шофер Григорий Самойлович, высокий, широкоплечий. 10-го я поехала к ним проститься, в 8 часов вечера они должны были уезжать, а в 7 у меня была репетиция кукольного театра.
Отъезд был приостановлен. В 6 часов к ним прибежали два милиционера в страшных попыхах и страшном беспокойстве: а вдруг уже уехали? Из Москвы по прямому проводу передано: приостановить! Значит, Ю.А. хлопотал и что-то изменилось, но насколько – неизвестно. Н.М. заговорил об Ю.А. и чуть было не заплакал, да и я была близка к этому. У меня состояние как при сильной болезни.
В несчастном Ленинграде стон стоит, и были бы еще целы колокола, слышен был бы похоронный звон. Эти высылки для большинства – смерть. Дима Уваров, юноша, больной туберкулезом и гемофилией, что он будет делать в Тургае[544] с тремя старухами: матерью, теткой и няней? Чем заработает хлеб? Творится что-то чудовищное и неописуемое. Высылаются дети, 75-летние старики и старухи, Пинегин, у него висел портрет Седова, при обыске ему было сказано: знаем мы вас, портреты царских офицеров на стенки вешаете…
Лозинский с семьей. За него очень хлопотали здесь и Толстой в Москве, поехал в Москву Никита Толстой, был у Горького, привез хорошие вести, но на всякий случай пошел с Наташей в загс. Если вышлют семью, девочка сможет остаться здесь. Это страшно трогательно. Наталья Васильевна вчера мне звонила и рассказала все это. Я просила ее поцеловать Никиту в обе щеки, недаром же я так люблю обоих мальчиков.
Я вчера репетирую, вдруг вижу в дверях Елену Ивановну: все Козловские арестованы, я еду к вам. Маруся Тихонова-Неслуховская говорит, что у них прямо переселенческий пункт, высылается ее двоюродный брат. Пошла я к Морозовым, думаю, вот где я отдохну на минуту от всех ужасов. А у них полна гостиная людей, приехавших прощаться. В институте Лесгафта семь человек, из политкаторжан – три семьи высылаются. Ссылают в Тургай, Вилюйск, Атбасар, Кокчетав[545], куда-то, где надо 150 верст ехать на верблюдах, куда-то, где ездят только на собаках.
По каким признакам?
Бывших дворян, аристократов, оппозиционеров, детей священников, мало-мальски состоятельных людей, имеющих родных за границей, и без признаков вовсе. И главным образом старых петербуржцев[546]. Да и что могло остаться от прошлого у всех этих людей за 17 лет уравнительного бедствия? А с другой стороны, у кого из интеллигенции нет хотя бы одного из этих признаков. У меня масса причин к высылке. Дворянка – раз, дочь помещицы – два, братья бывшие офицеры – три, эмигранты – четыре! Толстой, Федин – да у всех покопаться, найдется повод для высылки. Ужас висит над городом.
А цель? Или уничтожение русской интеллигенции, как говорил мне Jerard в Париже в 1928 году. Или, по проф. Павлову, очередное «торможение» для удержания населения в «парадоксальной фазе». Или вредительство. Нарочитое возбуждение ненависти к власти, как только замечают, что даже самые ненадежные элементы начинают примиряться и «принимать» новый режим. У всех этих жертв сразу отбираются паспорта. А в комиссионных магазинах перестали принимать вещи без предъявления паспорта. Люди бросают свой скарб и едут без гроша, без надежды на работу неведомо куда.
В ГПУ приносят людей на носилках, и если человек может головой шевелить, значит, годен для выселения. Что это?
Жакт хотел отобрать одну комнату у нас, Ленсовет дал броню на год, но управдом спросил у меня, давая справку 1, что Ю.А. является действительным съемщиком квартиры, на каком основании он выписался отсюда?[547] Я объяснила командировкой в Москву (хотя выписался он гораздо раньше), больше года, а по теперешним законам иждивенцы, живущие на другой квартире, чем глава семьи, лишаются права на карточки и на какие-то еще блага! Подчеркивать сейчас, что он здесь не живет и знать меня не хочет, это почти равносильно доносу в ГПУ, потому что, не являйся я в данный момент женой Шапорина, меня конечно бы выслали в какой-нибудь Тургай; «по Вас верблюды плачут», – сострила Наталья Васильевна. Братья – эмигранты, дворянка, жила за границей – все это смертельные грехи. Если бы Вася чувствовал какую-либо привязанность ко мне, неужели бы он не сказал отцу, что не заехать в Детское недопустимо.
В ноябре 1931 года пришла на имя Юрия повестка из ГПУ с просьбой явиться в иностранный отдел[548]. (Жил же он тогда в Детском.) Мы никак не могли догадаться – зачем? В назначенный день Юрий попросил меня поехать с ним на Гороховую и подождать в сквере, «а вдруг меня арестуют?». Через минут пятнадцать он уже вернулся сияющий: «Это, собственно, не меня касается, а тебя – тебя просят прийти тогда-то». Его спросили о моих братьях, о том, с кем он встречался в Париже, куда приезжал в 26-м году на три недели. Юрий на это ответил: «Знаете ли, был я там всего три недели – ничего не помню. Вы расспросите мою жену, она там четыре года жила». Перед ним усиленно извинялись за беспокойство: мол, знаем, как вы заняты и т. д. Совершенно ясно, что хотели пощупать почву, как отнесется Шапорин к вызову в ГПУ жены. Возмутится ли он, не запротестует ли. А он своими руками выдал. Но когда я пошла на Гороховую, он меня в сквере не ждал. Меня допрашивали пять с половиной часов, и знавшая об этом и ждавшая моего звонка М. Юдина примчалась в Детское, т. к. была уверена, что меня уже арестовали и надо везти передачу.