[Апрель][549]. Вася 15 марта помчался в Москву, ничего не сделал, пробыл там зря пять дней и, вернувшись, стал звонить уполномоченному НКВД. Вечером в тот же день, это было 22 марта, его вызвали на Литейный[550]. 16 марта Ю.А. телеграфировал НКВД, прося выделить из выселяемой семьи Владимировых дочь, являющуюся незарегистрированной Васиной женой. Это была ложь, но единственный путь спасти девочку. Васю вызвали, и солидный трехромбовый гэпэушник[551] начал с жалких слов: «Ну как вам не стыдно, Василий Юрьевич, вы хотите идти по стопам Никиты Толстого. Вы компрометируете ваших отцов, брак этот фиктивный». Вместо того чтобы отстаивать свои позиции, Вася тотчас же согласился с ним и обещал быть паинькой, скомпрометировав таким образом и свои заявления, и просьбу отца. Его взяли, что называется, на арапа. Дальше его стали расспрашивать о моих братьях: который из них был морским агентом в Болгарии? А другой был добровольцем, не правда ли? Вася и с этим согласился, тогда как никогда ни Вася, ни Саша добровольцами не были, на стороне белых против красных не воевали.
Такое признание могло бы стать опасным, если бы, к счастью, гэпэушники не знали прекрасно истины.
В НКВД надо говорить умеючи, как в бирюльки играть[552], и главное, не трусить. Где же было девятнадцатилетнему Васе все это сообразить и не струсить. Очень хорошо помню мои разговоры с чекистами в 31-м году. Именно игра в бирюльки. Тех-то имен произносить нельзя, а те-то можно; можно потому, что ты прекрасно знаешь, что эти люди очень близки к НКВД, хотя и занимают прекрасное положение в театральном мире. Да-с!
Вообще, лучше всего иметь глуповато-светский вид и тон.
Люди прикованы к своей площади.
Рабы, рабы во всем. Подхалимы до мозга костей. Больно, больно. Им, Шапориным, никогда и в голову не придет, что горе по Алене живет, что ее нет, что забыть этого нельзя. У них если что и было, то все выветрилось. А уж внимание к этому горю проявить – такая мысль в их сознание не закрадывалась ни разу.
21 апреля. Васи до сих пор нет. Что у них в голове, что у них в сердце – непонятно.
Евгения Павловна говорила мне, что Старчаков страшно возмущен поведением Ю.А. Помимо меня, непристойно приехать в Ленинград чуть ли не на десять дней – и не заехать в Детское к Толстым, Старчаковым, с которыми он так дружил. И вести за спиной Алексея Николаевича интриги в Мариинском театре, сговариваясь с Пиотровским о переделке либретто. Неужели так страшно сказать что-либо в лицо, а не ругать за спиной. Все это втиранье очков. Сейчас заходила Наталья Васильевна (как всегда, писать деловые французские письма). Возмущены Ю.А. ужасно. Он, без разрешения Алексея Николаевича, дал в «Литературный Ленинград» отрывок из либретто «Декабристы», который и был помещен в № от 20 апреля[553]. Озаглавлен: «Декабристы», тогда как Толстой этого названия не признает, находя более правильным назвать оперу «Полина Анненкова». Совершенно непонятно!
Перебирая бумаги, я нашла черновик своего письма в стихах от 23 сентября 16 года! – где я писала Юрию: «Талант и лень две вещи несовместные». И еще: «Трудоспособность – гения симптом»[554]. Не так уж это глупо сказано.
Сегодня Вербное воскресенье, чудная погода. Я ходила на кладбище. И каждый раз, идя туда, я зажмуриваю глаза и вспоминаю дорогу в St.Germain[555], в особенности в такой ясный солнечный весенний день. Долина Сены. Аленчик мой родной, родной, родной, что ты со мной сделала? Господи, как хорошо было. И ничем не залечить, и ничего не вернуть. Я забываю себя и свое горе, только пока работаю с марионетками, словно я в сказку во сне переселяюсь. Оттого-то мне так и хочется наладить эту работу. (Не забыть бы Алениного чудного словечка «туманится».)
Март месяц – словно какая-то ужасная, из страшного сна, лавина проползла, разрушая семьи, дома. Все это настолько неправдоподобно, что вот было и есть, а не веришь. 13 марта мне позвонила Лида Брюллова (Владимирова), меня дома не было; утром 14-го я звоню им – соседка отвечает: «Лидия Павловна ушла по делам, 16-го они уезжают». – «Куда?» – «В Казахстан. Все трое». В три часа я была у них. Разгромленная комната, голые стены. Месяц тому назад мы у них пили чай, так было уютно. Люди входят, уносят вещи, укладывают. Они совершенно спокойны, в особенности Лида и Наташа, хотя на них и лица нет, похудели, побледнели. Наташа что-то стирала, все время напевая веселые песенки. 12 марта им дали распоряжение уезжать 15-го, [Дмитрий Петрович] еле выторговал еще один день. Рояль, шкаф удалось продать, кое-что распихали по знакомым. Ехать в Атбасар. Лида рассказывала, как трогательно провожали, верней, прощались с ней в ТЮЗе, где она прослужила 12 лет управделами. «У нас в ТЮЗе замечательно хоронят, кто бы это ни был, уборщица ли или артист. Трогательно и сердечно. И вот мне заживо пришлось пережить свои похороны, только без пенья».
Т.к. был прецедент с Никитой, то Вася предложил Наташе жениться, на что бедная девочка согласилась. Очень уж хотелось ей доучиться, и что делать ей в Атбасаре!
14-го Вася угрюмо сидел у них в тени высокого готического стула чуть не плача, время уходило, а предложения он делать не решался. Мое положение было глуповато, т. к. еще до его прихода я с Лидой говорила об этом, и мы порешили, что это единственный выход. Накануне Наташе предложил то же самое Митя Радлов, влюбленный в нее, но она отказала, именно боясь его любви. Пора было уходить. Наконец, воспользовавшись, когда мы остались одни, я ему посоветовала поторопиться, он нашел Наташу где-то в коридоре, и через пять минут у них все было решено. Он стал дозваниваться в НКВД почему-то по совету Никиты; там ему ответили, что им нужно подтвержденье от отца, тогда они разрешат девочке остаться. Помчался в Москву, и 16 марта Ю.А. прислал телеграмму в НКВД. А теперь Юрий здесь уже неделю, и они ничего не предприняли.
15-го Вася уехал. Он мне говорил, что ходил по улицам и плакал. На вокзале, когда он посылал телеграмму, рядом с ним юноша писал телеграмму, и Вася подсмотрел – на ней стояло: «Бубнову, копия Сталину. Отца высылают, осталось два месяца до окончания вуза, умоляю разрешить…» – наивный дурачок.
Заходила я к ним каждый день, была и 16-го перед отъездом, к сожалению я не смогла их проводить, у меня была последняя репетиция чапыгинского спектакля[556]. Я долго сидела, все ждала спасительной телеграммы из Москвы. Их комната была уже абсолютно пуста, мы сидели у Вероники. Милая З.Я. Матвеева принесла им валенки. [Продолжала ходить безрезультатно в НКВД. Пришла – следователь раскричался: «Да что вы, гражданка, воображаете, есть нам время телеграммы рассылать!» – и ушел. Знакомая Владимировых поехала в Москву, была у военного прокурора, и телеграмма была послана.]
В те же дни в «Вечерней Красной газете» была заметка под заглавием: «День птицы»[557]. «В этот день все школьники, пионерские и комсомольские организации будут строить скворечники и водружать их в садах и скверах, чтобы прилетающие птицы находили себе готовый кров!» Трогательно. А десятки тысяч людей всех возрастов, от новорожденных до восьмидесятилетних старух, выброшены в буквальном смысле на улицу, гнезда разгромлены. А тут скворечники.
В одно из моих посещений НКВД, пока я сидела и ждала аудиенции, пришла дама с девочкой лет двух на руках. Девочка славненькая, голубоглазая, улыбалась, а на щеках стояли две крупные слезинки. Она вызвала какого-то типа, вероятно, своего следователя: «Я не могу завтра ехать, у меня нет ни гроша денег, куда я с ребенком без гроша поеду». – «Продавайте вещи». – «Я продаю, но что я могу продать в три дня, связанная ребенком». Он ушел, она же стала целовать девочку, целовала, как будто всю любовь хотела вложить в эти поцелуи, и приговаривала: «Чьи это глазки, мамины, а Туся чья, тоже мамина», – и опять целовала, верно, черпая силы в своей любви. Я не в силах была смотреть на нее. Следователь куда-то ее повел, и чем дело кончилось, не знаю.
Я сидела у следователя, у другого стола сидела пожилая дама, мне видны были только щека ее, очки. «Гражданка, выбирайте скорей», – хамским голосом говорил следователь. Она же растерянно отвечала: «Что же мне выбрать, я нигде никого не знаю». – «Скорей, гражданка» – «Ну, Вологду, можно Вологду?»
Поедет эта старуха в Вологду, а дальше что?
При мне женщина бросилась к следователю: «Мы должны завтра ехать, а мужа все не выпускают из тюрьмы, что делать, что делать?»
Выслали Тверского. С начала 18-го года человек работал в театре, получил заслуженного, но был офицером в германскую войну и, по слухам, был адъютантом Керенского, хотя последнему я мало верю. Белым никогда не был. [С начала 18-го года работал в Петроградском отделе театра и зрелищ.] Я пришла к нему проститься. Комнаты пусты. Один стул, стоит посередине. «Вот, Любовь Васильевна, еще новый этап жизни. Вы уезжали за границу, я думал – не вернетесь, теперь я вернусь ли?» Ехал в Саратов, куда прежде его приглашали.
Теперь же, он писал родным, ему, как беспаспортному, работать в театре нельзя. В таком же положении проф. Кованько, математик, племянник Елены Сергеевны Кругликовой, поехал в Томск, где ему предлагали кафедру, а теперь нет разрешения. И скворечники, День птицы.
28 апреля. Иногда во сне по каким-то странным ассоциациям приходят в голову стихи. Помню, как в Nanteuil-le Haudoin[558] я проснулась, говоря про себя: «И шел, колыхаясь, как в море челнок, Верблюд за верблюдом, взрывая песок»