В Васе болезнь, страдание, слезы вызывают отвращение и злобу. Когда мне на днях сделалось плохо и я осталась ночевать на Канонерской, вызвала врача, он встревожился: «Это меня ужасно расстраивает. Ведь ты должна понимать, что если ты тюкнешься, как это подействует на мое настроение!»
Алена была вся – жажда знания. Прочтя «Принц и нищий»[571], она заставила меня пересмотреть и рассказать ей всю английскую историю; тут, на счастье мне, подвернулась очаровательная история Англии Киплинга[572]. Маленький Ларусс[573] всегда был у нее в руках. Читая что-нибудь из русской истории, ей непременно хотелось знать всю общеевропейскую историческую ситуацию эпохи. Вася ничего не хочет знать и ничего не читает. Не в моих силах заставить его читать. В 20 лет должен быть собственный внутренний интерес.
Вчера Вася показал начатый без меня только в рисунке натюрморт. Ступка, слон и зеленая рюмка на столике. Все предметы стояли веером друг к другу. Чупятов так пишет, утверждая, что оси предметов, ввиду того, что земля круглая, не могут быть параллельны. Это, конечно, смехотворно. На площади в 50 сантиметров! Я попыталась Васе доказать, что если он хочет чего-нибудь добиться в искусстве, то сейчас, когда он учится, ему надо руководиться только природой, натурой. Я показала ему его собственный натюрморт, писанный акварелью, 33-го года, из тех же предметов, с такой любовью сделанный. Показала рисунки Врубеля, Ван Гога (его любимых художников) – как они искали натуру, не становясь натуралистами. Только в этом талант – передать природу через свои мозг и глаз. А фигурянье и нарочитая условность приводят в тупик. Вася много кричал и ругался. Но смахнул рисунок и нарисовал наново. Мое присутствие для него необходимо. И этого я дать ему больше, увы, не могу. Сейчас наше матерьяльное положение таково, что без моего заработка мы бы не просуществовали. Жизнь, несмотря на некоторое удешевление, очень дорога. Толстовский дом рухнул, как карточный домик. Боже мой, как легко люди разбивают все самое дорогое в жизни из-за голой физиологии. Двадцать лет жизни душа в душу с Натальей Васильевной, взрослые, талантливые дети, дом, форма жизни – все насмарку, к черту, из-за чего? Что это – любовь, страсть? Ничего похожего. Разве это чувство? В 53 года старик распалился. Он говорил Старчакову: «Я хочу любить, любить кого бы то ни было». Был увлечен Тимошкой, вдовой Макса Пешкова. Она не сдавалась. Наталья Васильевна нашла стихи А.Н. к Тимоше, и с этого начался разрыв. Тогда-то она уехала в Москву, была у Тимоши, предлагала ей А.Н., говоря, что ее заботит только его счастье. Тимоша отказалась. Наталья Васильевна решила уехать из Детского и сделала ошибку. Она мне говорила: «У нас будет чудная квартира, я буду учиться, потом буду работать в ВОКСе[574] или в НКИД[575], я буду думать только о себе. Все заботы о других – это псу под хвост. Надо быть эгоисткой. Я заведу себе белье, как у куртизанки, хочу быть очень нарядной, хочу жить только для себя».
Это была бравада, и вместе с тем в ней была надежда, что А.Н. без нее не проживет. Она уехала, поселив в Детском Людмилу Баршеву. В конце августа Людмила зашла ко мне, у меня с ней всегда были очень, дружеские не дружеские, но с моей стороны очень доброжелательные отношения. Ее расход с мужем, смерть пасынка были окружены каким-то драматическим флёром, она нуждалась, работала, болела, мне как-то всегда было ее жалко. И Наталья Васильевна относилась к ней очень хорошо.
Людмила рассказала мне о желании Натальи Васильевны, чтобы она сделалась секретаршей А.Н., заменила ее по приему гостей и т. д., а А.Н. попросил еще, чтобы она и счета от кухарки принимала. Жалованье ей предлагали 300 рублей на всем готовом.
Людмила пришла ко мне посоветоваться, как быть. Ее пугало обычное легкомыслие Толстых. Надо было расстаться с библиотекой Союза писателей, где она работала. «Впрочем, пока что я ничем не рискую – до 13 сентября у меня отпуск, мама мне советует взять. Толстые так всегда были со мной милы, что отказать неудобно». Дальнейшие события развернулись с головокружительной быстротой: Людмила заменила сразу Наталью Васильевну во всех смыслах, наверху, в комнате Натальи Васильевны, началось по ночам безумное веселье, куда приглашалась и Гаяна, дочь Елизаветы Кузьминой-Караваевой-Пиленко. Юлия Ивановна взвыла и донесла Наталье Васильевне. Фефа оскорбился за мать, приехал в Детское и сделал Алексею Николаевичу выговор за легкомысленное поведение. Алексей Николаевич, по-видимому, свету не взвидел – послал Фефу к черту, добавив: «Чтобы твоей жидовской морды я никогда больше не видал».
Людмила уехала из Детского и скрылась за дымовой завесой. Отпуск ее в Союзе писателей истек, и меня тщетно о ней спрашивали. Я ничего не знала.
Елена Ивановна давала как-то урок английского языка Наталье Васильевне; при ней приехал Алексей Николаевич, и произошла ужасная сцена. Присутствовал при этом Никита, останавливал мать.
Затем А.Н. уехал в Чехословакию и изливал Фадееву в жилет свой любовный восторг[576], пил до потери сознания и, вернувшись в Москву, развелся и женился на Людмиле. На этот раз можно сказать: не скоро сказка сказывается, но скоро дело делается. Новый пятидесятитрехлетний Руслан нашел свою Людмилу[577]. Я как-то возвращаюсь из города, мне звонит Старчаков: «Хотите знать последнюю новость: Алексей Николаевич женился, угадайте, на ком?» – «На Тимоше?» – «Хуже». – «На Людмиле??» – «Да, заходите, все расскажу».
Его вызвала Наталья Васильевна и показала письмо. А еще до письма А.Н. виделся с Николаем Радловым и просил передать Тусе, что он женился и разводную скоро пришлет!
Старчаков был потрясен: «Скажите мне, вы знаете жизнь, чем можно объяснить такой поступок? Что старик со мной делает? Ведь я выводил его в вожди, ведь послезавтра он уже был бы вождем, на месте Горького, послезавтра к нему стали бы уже ездить наркомы. Пока еще не ездили, он звал Бубнова, но тот не приехал. Завтра он бы уже приехал. Очень важна форма жизни. Тут была форма: был загородный открытый дом – полная чаша, прекрасная хозяйка, дом, где можно было принять Уэллса или Бернарда Шоу. Эти формы нельзя разбивать. Лев Николаевич бежал из Ясной Поляны в поисках истины, Алексей Николаевич подцепил молоденькую фифишку и едет в Кисловодск, совсем как герои Лейкина. Ну, увлекись Улановой и уезжай в Ниццу. Жест! А то Людмилу, спавшую с Никитой и многими другими, везти в Кисловодск. Политически это неправильно. На это плохо посмотрят, и он это скоро почувствует. Горький не станет его принимать с Людмилой».
Но, по-видимому, это не так. Теперь доходят слухи, что он устроил в Москве огромный банкет в честь Людмилы, была масса народу, и Тимоша дала ответный обед. А дуреха Августа Пельтенбург пишет мужу, что она искренно радуется счастью Алеши. Эта совсем бездарная женщина мечтает, что Алеша выведет ее в режиссеры.
14 ноября. На днях Наталья Васильевна заехала ко мне на минуту с Фефой. «Приезжала, хотела отобрать кое-какие вещи, но рука не поднялась. Дом будет иметь разоренный вид, Алеша вернется, рассердится. Пусть сам отбирает». Рассказала про Августу, которая удивляется: «Зачем ты устраиваешь драму? Никакой драмы нет, Алеша счастлив, весел, Людмила мила и умна, он наконец нашел родного человечка».
Очевидно, для сердечной бестактности пределов нет. Сказать это в лицо женщине, которой впору с пятого этажа бросаться с горя.
«Моя личная жизнь кончена, женская жизнь». Я подвела Наталью Васильевну к зеркалу.
21 ноября. Как-то я была в St. Germain. Аленушка сидела у меня на коленях. Она обняла меня, положила мою голову к себе на плечо и, качая меня, запела: «Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю». Какое счастье, единственное счастье. Любимая моя, родная моя. Я работаю за троих, я занята все время, за месяц сделала две постановки: «Мойдодыр» и «Литературное обозрение»[578], 17-го все мысли были этим заняты, три дня я не возвращалась домой. 18-го еду в поезде, и со мной в вагоне две девочки. Ничем они Алену не напоминали, но вся сутолока отлетела, и осталась одна мучительная незаживающая боль.
Умер Гросс. Мне его очень жаль. Жаль так рано сгоревшей жизни, так обидно заезженной этой старой отвратительной бабой.
В 31 – 32-м годах мы были прикреплены к писательскому кооперативу, я встречала его с кулями, булками и ужасалась: «Зачем это вы, Виталий Николаевич, сами все таскаете, вам вредно». На что всегда был один ответ: «Это совершенно случайно, Палладочка сегодня не могла, прислуга тоже не могла…», и эта «случайность» повторялась ежедневно. Булки, керосин, картошку – все тащил он на себе в Детское.
Я зашла к ним перед пасхальной заутреней, зная, что ему плохо. Он лежал. Ему хотелось бросить службу и перейти на инвалидность, т. к. сил на ежедневную езду больше не хватало. Дома же он мог бы статьями зарабатывать.
Паллада вмешалась в разговор: «Но ведь ты понимаешь, что на 150 рублей мы прожить не можем». Она заставила его работать до тех пор, пока перо не вывалилось из рук.
Я познакомилась с Палладой у Смирновых [году в 9 – 10-м]. А.А. очень с ней дружил, встречала ее в «Бродячей собаке»[579]. На том фоне она была забавна, занятна. Куртизанка, гетера, дочь генерала, более или менее обеспеченная, достаточно бескорыстная, остроумная, в ней был экзотический шарм. Судейкин ей говорил, что, когда разбогатеет, будет платить ей большие деньги за болтовню, за то, чтобы она развлекала его во время работы. В первый же день знакомства с Сережей Позняковым она предложила ему сделаться ее любовником. «Вы будете 21-й». Сережа, кажется, отказался (ему было 19 лет). Когда я прочла «Плавающие и путешествующие» Кузмина, я даже обиделась за Палладу, мне казалось, что М.А. ее оклеветал