пания[630].
И сознание в нас так притуплено, что впечатления скользят, как по лакированной поверхности. Слушать целую ночь расстрел каких-то живых и, вероятно, неповинных людей – и не сойти с ума. Заснуть после этого, продолжать жить как ни в чем не бывало. Какой ужас.
В Ярославской губернии, в тех местах, где мы жили, арестованы все священники, псаломщики, церковные старосты, все, кто имел какое-нибудь отношение к церкви, пастухи и пр., пр. В Детском Ирина пришла из школы и говорит: «Нам сказали, что сейчас идут массовые аресты. Надо устранить перед выборами нежелательные элементы!»
2 ноября. Нет сил жить, – если вдумываться во все, что творится вокруг. «Pas de forces»[631], – как писала Лидия Ивановна о Васе.
29-го я возвращаюсь с работы, открывают мне дверь и на меня сразу бросаются Наташа и Вася – Евгения Павловна арестована, Ира у нас. На Ирине лица нет. Глаза распухли от слез так, что их и не видно, вокруг глаз словно кровоподтеки.
Она была в школе, ее вызвали. Евгения Павловна успела только с ней проститься и сказать, что ей объявлен приговор: 8 лет принудительных работ, обвинение: жена врага народа (без суда и следствия, следствие заочное). Мара страшно плакала. Еще сказала Евгения Павловна: поезжай к Любови Васильевне. Ирина бросилась в Ленсовет, раздобыла пропуск к прокурору Шпигелю, ворвалась, по ее выражению, к нему, рассказала все. «Как же мы будем жить без мамы?» Шпигель ей ответил: «А как же живут испанские дети? Обвинение и арест правильны, пусть она едет к бабушке в Москву; может быть, бабушка и сестренок возьмет. Дней пять мы обождем; если ты их не устроишь, мы об них подумаем».
Но подумали они о детях сразу, и в 6 часов вечера из НКВД приехали в Детское, забрали малышей и отвезли в детский распределитель НКВД, Кировский, 66. Когда мне это сказали по телефону, я обомлела. Мы там несколько раз давали спектакли, и педагоги рассказывали о детях. Это беспризорные, преступники. Есть дети с бесконечным количеством приводов. Есть убийцы.
Как быть? Мара с больным сердцем. Несчастные девочки, что они должны были пережить! Утром увезли мать, а затем приехали и повезли их почти что тоже в тюрьму. Ирина была потрясена, хотя я и пыталась ее уверить, что там неплохо. «Я ничего не понимаю, мне кажется, что все это сон. Утром еще у нас была семья, а сейчас нет ничего, все разлетелось».
Как должна девочка все это пережить. Но Ирина оказалась совсем не заурядным ребенком. Она проявила за эти дни недетскую энергию.
В тот же вечер мне позвонила Н.И. Комаровская, она была в Детском после увоза детей, впечатление на нее все это произвело ужасное, квартира – как после покойника. Она советовала как можно скорей забрать и спрятать все мелочи.
Ирина в три дня выхлопотала, чтобы ей оставили все оставшееся имущество. Шпигель вторично ее не принял, но направил ее к следователю НКВД. Тот послал к ней другого, который на своей машине съездил с Ирой в Детское, снял печать в комнате, передал все имущество, к невероятному удивлению прислуги и жильцов. 2 <ноября> мы с ней пошли на Кировский, 66. Начальник дома сразу же и с удовольствием согласился передать мне детей. «Вы им кем приходитесь?» – спросил он меня. «Никем, соседка». – «А дети вас знают? Может быть, они не захотят к вам идти?»
На другой день дети были у меня[632].
Старчаков был арестован в начале ноября 36-го года. Передачу то разрешали, то запрещали. Отношения между ним и Евгенией Павловной были очень тяжелые.
Я понять никак не могла, как такой блестяще-остроумный и умный человек мог быть дома таким грубым, отвратительно некультурным. Стоило ему выпить, как его ревность срывала с него все цепи внешней воспитанности. Ревность, ни на чем не основанная.
Перед самым арестом они были у Попова. Гаврило проводил их до дому. Как только они вошли домой, А.О. схватил том Шекспира и изо всех сил бросил его в лицо Евгении Павловне. Кровоподтек занимал половину лица. И не только в пьяном виде был он груб, как зверь. Дней пять еще он продолжал ее ругать самыми площадными словами и избивать.
После ареста, через месяц, начались у Е.П. другие мучения: стали поступать повестки ко взысканию алиментов по его какой-то старой связи, авансов по договорам, имущество описали.
Все это все более и более ожесточало ее против него.
Не так давно она мне говорила: «Знаете, я иногда думаю, какая я гадина, что не помогаю Александру Осиповичу, бросила его на произвол судьбы, но ничего у меня нет к нему, кроме страшного озлобления».
1 августа с нее взяли подписку о невыезде и сократили со службы. Работы она нашла, у нее была своя машинка.
Арестовали, делали обыск, нашли детские письма, письмо Мары из больницы – зачем храните вы все это барахло; узнав, что дома больной ребенок, вернули паспорт. Е.П. написала Сталину – без последствий. А 29 октября взяли и немедленно выслали. В январе бабушка Ирины получила от Е.П. письмо из Томского концентрационного лагеря, письмо бодрое, насколько возможно, с просьбой выслать посылку и денег.
Я купила все просимое, собрали старые вещи, послала от имени Мары. Послала деньги 80 рублей (полагается 20 рублей в месяц), и с тех пор ни ответа, ни привета.
[Дети рассказывали: «Когда взяли маму, мы очень плакали. Потом пошли гулять. Вдруг прибегает Валя и говорит, что за нами приехали дяденька и тетенька. Я (Мара) ни за что не хотела ехать, я плакала и убежала в другую комнату. Но тетенька все уговаривала, говорила, что у них в школе очень хорошо и дети хорошие. Повезли нас в легковом автомобиле – маму тоже увезли на легковом, не на таком черном вороне[633], как Вэту Исаевну Долуханову-Дмитриеву. Там были очень хорошие две девочки Искра и Светлана Рязанцевы. Их маму тоже арестовали, но с ней оставили их братишку шести месяцев. Мы спали в одной кровати и вечером плакали».
Я только сегодня решилась их расспросить об этих первых днях их сиротства.
Они, верно, и сами не сознают того потрясения, которое пережили в те дни, в 7 с половиной и 9 с половиной лет. А сколько таких][634].
15 ноября. Ира позвонила в НКВД следователю Монахову: где мать, т. к. ни в одной тюрьме ее не нашла. Монахов ответил, что она уже выслана, но куда, он еще не знает. На этот вопрос ей может ответить прокурор.
20 ноября. Ира пошла к прокурору Шпигелю, взяв накануне к нему пропуск. У нее все горло было в налетах и повышенная температура.
Шпигель ее выгнал: «Нечего тебе валандаться, а то мы тебя в детский дом отдадим».
21 ноября. Играли в филармонии 5-ю симфонию Шостаковича[635]. Публика вся встала и устроила бешеную овацию – демонстрацию на всю ту травлю, которой подвергся бедный Митя. Все повторяли одну и ту же фразу: «Ответил, и хорошо ответил». Д.Д. вышел бледный-бледный, закусив губы. Я думаю, он мог бы расплакаться. Из Москвы приехали Шебалин, Александр Гаук, одного Шапорина не было. Можно ли быть более неорганизованным человеком, чем бедный Шапорин. И Вася, увы, такой же.
Встретила Попова: «Знаете, я стал трусом, я трус, я всего боюсь, я даже ваше письмо сжег». В этом письме, между прочим, в конце я писала: «Евгении Павловны нет больше в Детском, а Галя и Мара у меня!» Безумно страшно! Наталья Васильевна мне говорит: «Какая вы умница, что взяли детей. Если бы не наш дом (правительства), я бы взяла одну из девочек». Н.И. Комаровская: «Если бы не мое сердце…» и т. д.
22 ноября. Счастливые обыватели. Просыпаюсь утром и машинально думаю: «Слава Богу, ночью не арестовали, днем не арестовывают, а что следующей ночью будет – неизвестно».
Всякий, как Lafontaine’овский ягненок, имеет все данные быть схваченным и высланным в неизвестном направлении. Хорошо мне, я отношусь к этому абсолютно спокойно и равнодушно. Но ведь большинство же в невыразимом страхе.
12 декабря. Quelle blague![636] Я вошла в кабинку, где якобы я должна была прочесть бюллетень и выбрать своего кандидата в Верховный Совет[637]. Выбирать – значит иметь выбор. Мы имеем одно имя, заранее намеченное. В кабинке у меня сделался припадок смеха, как в детстве. Я не могла долго принять соответствующе спокойный вид. Выхожу – идет Юрий с каменным выражением на лице. Я подняла воротник до глаз – было невероятно смешно.
На дворе встретила Петрова-Водкина и Дмитриева. В.В. <Дмитриев> говорил о чем-то постороннем и дико хохотал. Стыдно ставить взрослых людей в такое глупое, невероятно нелепое положение. Кого мы обманываем? Мы все хохотали. А эти кабинки с фиговыми лепестками из красного кумача!
Во всех учреждениях происходили проработки положения о выборах. Ставился вопрос: имеете ли вы право, получив бюллетень, уйти домой, чтобы обдумать, кого избрать. Ответ был таков: конечно, имеете право пойти домой, посидеть часа два, дабы всесторонне обсудить вопрос, и затем уже вернуться и опустить бюллетень в урну.
16 декабря. У Юрия был Лозинский, обсуждали «Куликово поле», читали предание о Дмитрии Донском, которое у меня от папы[638]; Лозинский будет вносить поправки и добавления. Юрий играл и пел.
Музыка замечательная. Мы все ушли, и я слышу, как Юрий ему говорит: «“Куликово поле” будет частью исторической трилогии: “Поле”, “Декабристы”, Симфония».
Он повторял мои слова. Из Харькова я ему написала очень серьезное и убедительное письмо о его работе, его миссии.
Читая «Предание», сцену гадания Волынца[639], убедились, что именно эта вещь вдохновила Блока. «Зарницы землю стерегут»