Я опять не отдохнула, переезд еще утомил[670], и окончательно подкосила Васина грубость и бессердечность. Его отношение ко мне – это что-то неописуемое, и Наташа, увы, его еще хуже настраивает.
Прежде, когда мне бывало плохо с сердцем, он делался очень заботлив, беспокоился, звал доктора. Теперь он даже не заходит ко мне в комнату. Если бы не Ника (Зуев), я бы жила в полном разгроме, без электричества. У меня не повешена штора, из окон напротив все видно, я прошу повесить шторы. Тщетно. А до чего он может договариваться, не поддается описанию. Например: «Вот ты одеваешься, а мы ходим голые!»
Только что ему сделали новый костюм, брюки, Наташа оделась, как кукла, а мой зимний гардероб состоит из рваного, в заплатах костюма и черного вечернего платья. Переменить нечего.
Они с Наташей настаивали, чтобы я прописала к нам живущую в другом месте Наташину тетку. Я не люблю никакой fraude[671] и отказала, направив их за решением вопроса к Юрию Александровичу, на чье имя записывается квартира. Были дикие крики и такой выпад: «Конечно, ты взяла детей, не спрашиваясь у папы, потому что ты хотела прославиться». Ну что тут делать?
Я больна, лежу одна. Дети спят. Они милы и ласковы. Они прибегают ко мне со всякими своими пустяками.
А эти двое! Главное, как благородно хамить с человеком, который весь свой заработок на них же тратит.
И не работают. Они оба живут, как жили прежде богатые дилетанты: немного порисуют, потом помчались в гости, потом к ним гости. Никаких серьезных стремлений, цели.
Боюсь, что ничего из Васи уже не выйдет. С момента женитьбы все его живописные поиски кончились. За два года он не кончил ни одного начатого натюрморта, эскиза. И ничего не поделать. Никакой совет не принимается, и ругань такая, что второй раз уже и не посоветуешь. Ведь 23½ года. Взрослые.
Больно и больно. Бесконечно больно. Наташа – светская и абсолютно пустая. Любит ли она Васю? Или Вася только пока?
7 декабря. Съездила в Москву на 7 дней и отдохнула. Хорошо пожить среди любящих тебя людей, без домашних дрязг.
1939
24 января. Были вчера на «Спящей красавице»[672] с Улановой. Настоящая сказка Перро, и XVII век условный, чудесная музыка, все как сон, и полный отдых всему организму, как во сне. И все всероссийское убожество жизни забываешь. Где разгадка этого момента, что мы переживаем? Почему мы быстро возвращаемся к 20 – 21-му годам? Почему исчезло все? Город замерзает за отсутствием угля и дров. Наш театр помещается в Клубе трамвайного парка. Казалось бы, ему если не книги, то уголь в руки. Нету ни одной щепотки, не дают по нарядам, не будет до лета. Нету дров. Нету электрических принадлежностей, чулок, материй, бумаги; чтобы купить что-либо из мануфактуры, надо стоять в очереди ночь, сутки. Вечерковские приехали из Детского в очередь. Ходили на перекличку в 2 часа дня, в 4, 6, 12 ночи и 6 утра, после чего уже не уходили и в полном восторге, т. к. получили по 10 метров сатина!!
Урезаются все заработки – от рабочих до писателей и композиторов.
Заводы останавливаются за отсутствием топлива. Газеты полны восхвалений зажиточной и счастливой жизни[673] и водворения трудовой дисциплины[674].
Was ist das?[675] Стыдно невероятно. Improductivité slave?[676] Ведь были все возможности для эксперимента. И что же? Фокус не удался, что ли? Или наоборот, слишком даже удался. Пока что все мои прогнозы сбылись. Как грустно. Vergogna[677].
Кольцов арестован. Уж вознесен был до небес. Каково-то пришлось Алексею Николаевичу. Он с Кольцовым очень дружил последнее время, говорила Людмила.
Когда они были у нас в ноябре, им очень понравились девочки, и Людмила обещала прислать им к праздникам тысячу рублей в подарок. До сих пор не видно. А мог бы он вспомнить обо всех услугах А.О., о тех статьях, которые Старчаков за него писал[678].
19 февраля. Похоронили Кузьму Сергеевича. Если бы он присутствовал на своих собственных похоронах, при его тонкой, возвышенной впечатлительности, он был бы потрясен.
Траурная процессия приехала на Волково[679] около 7 часов. Было почти темно и быстро темнело, так что скоро стало невозможно различать лица.
Поставили гроб над могилой, открыли. Кругом в темноте на холмах могил, на разрытой земле толпа людей. Полное молчание и разговоры могильщиков. Зажгли один фонарик, воткнутый на палку, и кто-то держал его над могилой. Свет его падал, скользя, на лицо Манизера, который поддерживал Марию Федоровну. Она поднялась на груду земли, наклонилась над гробом и несколько раз ласково, ласково погладила лоб Кузьмы Сергеевича, я чувствовала, что она шепчет: «Папуся, adieu, adieu»[680]. Поцеловала. Леночка поцеловала его. Гробовое молчание кругом и заглушенные всхлипывания. Опять переругивания могильщиков, как спускать гроб. Оркестр заиграл траурный марш.
Взялись за веревки, вытащили доски из-под гроба, стали спускать гроб, вдруг он соскользнул и стоймя обвалился в могилу, крышка открылась – у меня сердце захолонуло, я отскочила за толпу, отвернулась, мне казалось, что он вывалится из гроба. Опять уже громкая ругань могильщиков, а оркестр шпарит бравурный «Интернационал». Стук земли о гроб. Извинения и объяснения пьяного могильщика.
Всё.
Все композиции Кузьмы Сергеевича были наполнены удивительной гармонией линии, а люди на его картинах прислушиваются к какому-то внутреннему звучанию. Он очень прочувствовал и понял Европу, но русский иконописец пересилил в нем западные влияния. Красный конь[681] не от Матисса, а от Палеха, и дальше от XVI века. Он был очень умен, но с каким-то неожиданным крестьянским, мужицким завитком. С мужицким же мистицизмом и верой в колдовство. Он мне несколько раз рассказывал об одном заседании Вольфилы[682] в первые годы революции. Был доклад о религии. Присутствовали марксисты, священники, раввины. Тогда ведь можно еще было свободно говорить о таких вопросах. Выступил и он, был в ударе и говорил, по-видимому, очень сильно о вере. В перерыве его окружили, и он почувствовал, как из него уходят силы, он обернулся и увидел, что окружен раввинами, которые трогают его за пиджак. «Я определенно чувствовал, как из меня выходят токи, флюиды». Он верил в каббалу, в ее существование. А иногда мне казалось, что он мог быть масоном. Он любил эксперименты. Как-то в один из последних разов, когда я была у них на Кировском[683], мы разговорились о религии. Он поносил христианство как религию упадочническую, антихудожественную, пущенную в мир евреями на пагубу мира. Кузьма Сергеевич любил парадоксы. А теперь должна прийти новая религия, ведущая к Богу, но сильная, радостная.
Евреев терпеть не мог и всех подозревал в еврейском происхождении, даже Матвеева.
Умер И.И. Рыбаков в тюрьме. Умер Мандельштам в ссылке. Кругом умирают, бесконечно болеют, у меня впечатление, что вся страна устала до изнеможения, до смерти и не может бороться с болезнями. Лучше умереть, чем жить в постоянном страхе, в бесконечном убожестве, впроголодь. Когда я хожу по улицам в поисках чего-нибудь, я могу только твердить: «Je n’en peux plus»[684]. Очереди, очереди за всем. Тупые лица, входят в магазин, выходят ни с чем, ссорятся в очередях.
Ведь ничего же, ничего нет. Был митинг для работников эстрады по поводу XVIII съезда партии[685]. Крылов говорил, честно глядя в лицо слушающих, а мы так же честно глядели ему в лицо и слушали. А говорил он следующее: «В мире – соревнование двух систем, соревнование, в котором мы оказались победителями. У нас “огромнеющее” (он всегда так говорит) экономическое развитие, у них – снижение. Мы, большевики, единственная партия в мире, которая довела весь народ до зажиточного состояния, и недалеко то время, когда каждый будет получать по потребностям, с каждого по способностям. Т. е. время полного торжества коммунизма».
А пока что я совсем не буду удивлена, если узнаю, что вся наша мануфактура и сырье уходят через лимитрофы[686] в Германию.
28 февраля. Я сегодня видела во сне Алену: звонят по телефону, я слушаю, спрашиваю, кто говорит? Слышу издалека-издалека голосок – это я, Алена. Где ты, откуда говоришь? Из тюрьмы – доносится слабо-слабо ее голос, когда она шутя говорила баском. Я спрашиваю еще, задаю много каких-то вопросов, но больше уже ничего не слышно. Я иду разыскивать ее по тюрьмам. Вхожу в какое-то здание, спрашиваю женщину в меховой шапке, идущую туда же: «Вы не знаете ли, в этой тюрьме есть дети?» Она ничего не отвечает. Я спускаюсь по мраморной лестнице с красной дорожкой. Большая комната, много всякого народа, и вдруг входят дети, девочки, идут парами, и среди них Аленушка. Она выше других, она в чем-то светлом, я бросаюсь к ней, она застенчиво улыбается, не смотря на меня. Я ее целую, целую ручки ее. Она бледненькая, глазки чуть провалились, синева кругом, но веселая. Я спрашиваю девочек, не скучает ли Аленушка, как живет. Ребята наперерыв говорят: «Нет, нам весело, Аленушка не скучает». Я все целую ее, и потом все исчезает. Господи, этот голос из такой дали – это я, Алена.