«Где нам дали, вам не дадут», – был гордый ответ. Я засмеялась. Все понятно. Рядом находится распределитель НКВД. Наши хозяева – стрептококковая инфекция, разъедающая организм страны. За их заслуги можно и капусты дать.
8 июля. Москва. А.Я. Бруштейн, у которой я была вчера, сказала замечательную вещь. Говоря об А. Толстом: «Важно знать, что служит человеку меридианом жизни. Можно жить у Парижского меридиана, меридиана Гринвича, острова Ферро[705], а можно меридиан вести от собственного, любимого пупа. Просидев с А.Н. на длинном совещании драматургов[706], мне показалось, что его меридиан от пупа. Он говорил только о себе, о своих пьесах, о том, что их замалчивают, и т. д.».
Остроумно и, пожалуй, верно.
Рассказывала она про писательские мытарства. Сделан фильм на тему ее пьесы «Розовое и голубое». Осталось на четыре дня съемки, стоил уже 1 млн 200 тыс. Всеми признан прекрасным, назначают нового начальника Дукельского, он снимает все, что находится в работе, не смотря[707]. Это прошлое – надо только современное. Пишут из школьной жизни, захватывают Испанскую войну. Глядишь, в Испании катастрофа[708], – сценарий уже не звучит. Я обратилась к ней за советской современной пьесой. И слышать не хочет. Будет писать из Гофмана что-нибудь для Образцова и меня. Вот тебе и на! Хочу, говорит, отдохнуть и залечить свои синяки.
Мои синяки залечит только смерть. Вася. При таких способностях ни шагу вперед, не работает, у Наташи на поводу, «муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей»[709]. Хуже – просто кухонный мужик.
Наташа уехала в мае, мы с Геней на него насели, и он сразу же со всем согласился. Да, надо работать, поступить в Академию и т. д. Летом писать этюды, с осени работать усиленно.
Приехал сюда за Наташей, на несколько минут зашли ко мне на Мертвый переулок 26 апреля, обещали заехать перед отъездом 29-го, даже по телефону не позвонили, уехали. Я уговаривала на июль поехать в Детское, подышать воздухом, писать этюды, Вася бледен, плохо себя чувствует. Наташа очень поправилась в Пушкине[710] и ехать в Детское не желает.
Лучше уж о своих синяках и не говорить, только хуже болят.
20 июня, по слухам, арестован Мейерхольд, смутные обвинения в шпионаже. Неужели с таким крупным человеком, всемирно известным, нет других средств воздействия, кроме ареста. Стыдно. Впрочем, стыд не дым, глаза не выест.
Перед этим было в Москве совещание режиссеров. Мейерхольда встречали овациями, он имел шумный успех, но в газетах об этом умалчивалось. А на приеме в Кремле, сильно опьянев, Мейерхольд громко сказал Юрию Александровичу: «Не пускают в Ленинград – то ли Молотов меня слишком любит, то ли к Бутыркам[711] поближе».
17 июля. Римский-Корсаков рассказал следующее: на днях Зинаида Райх вернулась с прислугой очень поздно с дачи, часа в 3 ночи. Вошли в квартиру, и на них набросились люди, которые нанесли З.Н. одиннадцать резаных ран, убили. Работница, раненая, успела выскочить на лестницу и закричать. Бандиты скрылись. Ограбления не было.
Кто? Если бы она ехала домой на собрание заговорщиков, она прислугу бы не брала. Вообще, гипотезы ни к чему. Mittelalter.
И вот мы, бедные люди XX века, принуждены все время натыкаться на XVI – начало XVII. И не кричать от ужаса, а делать вид, что не видишь, не слышишь.
Non vederе, non sentirе, esserе di sasso[712].
На днях бабушка Вольберг получила одно за другим два письма от Евгении Павловны. Ей разрешено писать раз в три месяца. За эти один год и девять месяцев до нее не дошло ни одного детского письма. А деньги и посылка дошли. Пишет: посылайте деньги 40 рублей в месяц, посылки один раз в три месяца и пишите, даже если я замолчу. Да.
24 августа. Я насыпаю сахарный песок в вишневую настойку. Гляжу в окно: по Фурштатской снуют люди, гражданки бегут становиться в очередь, никому нет никакого дела, т. е. абсолютно никакого до того, что nous voilа plaqués, nous sommes Mаскés[713], как говорил Билибин в «Войне и мире». Про Маск сказано в Ларусе[714]: «Il se rendit avec 28 000 hommes sans combattre»[715].
Пакт о ненападении с Гитлером, с Германией[716]. Какое ненападение? Что, немцы испугались, что мы на них нападем? Прошлой осенью со слезами мне рассказывала В.С. о том, что редактор военного журнала говорил ей: в немецких газетах пишут: в России нет больше армии, надо торопиться выполнить свои задачи.
Чего им торопиться – русский народ лежит на обеих лопатках, и «лежит на нем камень тяжелый, чтоб встать он из гроба не мог». Лежит, кто пьяный, кто трезвый, но запуганный до потери человеческого облика.
Пакт о ненападении – какой ценой! «Для спасения революции» Ленин отдал 6 стран и контрибуцию, чужое добро легко отдается, отдал моря, а сейчас что мы отдадим? Риббентроп не ехал бы за мелочами. Уж верно стоит – Paris vaut bien une messe[717]. Вероятно, пойдет в Германию все сырье, нефть, уголь и все прочее, мы, навоз, удобрим благородную германскую почву. Руки Гитлера развязаны. Польша последует за Чехословакией. Угроза Франции – Франции, нашей второй родине.
После Брестского мира я ехала как-то в трамвае, перед окнами мелькал Летний сад, врезался мне в память. Рядом со мной сидит молодая женщина лет 35, вся в черном, француженка, и говорит: «C’est lâche, c’est lâche, que va devenir la France»[718]; а у меня слезы так и текут по лицу, я знаю, что nous sommes des lâches[719], и к чему привела эта измена Ленина? 17 миллионов высланных[720], сколько расстрелянных – имя им легион, закабаленное голодное крестьянство, и вторичный, уже Московский брестский мир с Германией. А сколько в эмиграции. Как Федя говорил: «Это уже не эмиграция, а exode»[721].
Передовица «Правды» по поводу подписания договора кончается словами: «Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета»[722]. А? Что это? Кто эти враги? А еще теплые тела убитых в Испании, Чехословакии? Сволочи. Я не могу, меня переполняет такая невероятная злоба, ненависть, презрение, а что можно сделать?
Ни одного журналиста не осталось из тех, кто имел голос и голову на плечах. Радек, Бухарин, Старчаков. Жив ли умница А.О.? Ему инкриминировали (и он признался в этом!) покушение на Ворошилова!
Мы знаем, как при Ежове, да и не только при Ежове, люди сознавались в несуществующих преступлениях. Как Крейслер видел пол, залитый кровью, в комнате, куда его ввели на допрос. Его били по щекам.
А. Ахматова рассказывала мне со слов сына, что в прошлом июне 38-го года были такие избиения, что людям переламывали ребра, ключицы.
Что должен был перенести гордый и умный Старчаков, чтобы взять на себя такое преступление! Подумать страшно. Расстрелян ли он, жив ли?
Сын Ахматовой обвиняется в покушении на Жданова.
Бедный Борис Столпаков расстрелян, если не ошибаюсь, еще в 34-м году, почти за год до убийства Кирова, за «покушение» на Кирова. Он был расстрелян в марте, когда Ягода подготовлял убийство Кирова и старался пустить по ложному следу общественное мнение. Со Столпаковым были расстреляны его двоюродный брат Бобрищев-Пушкин, Зиновьев (или Захарьев, не помню), Гартфег и еще двое юношей из старых дворянских родов. Теперь-то очень понятно, почему им мешал честный и прямой Киров. Германскому Гестапо нужны были только пешки. Фотография в «Правде» чего стоит! Направо глупые, разъевшиеся морды Сталина и Молотова, а слева, скрестив по-наполеоновски руки, тонко и самоуверенно улыбается фон Риббентроп. Да, дожили. Торжество коммунизма! Урок всем векам и народам, куда приводит «рабоче-крестьянское» patiné de juifs et de géorgiens[723] правительство!
По-моему, всякий честный коммунист и революционер должен бы сейчас пустить себе пулю в лоб.
А мы, интеллигенция?
Гаврило Попов сказал Васе: «Ну, слава Богу, по крайней мере, пять лет войны не будет, можно писать оперу. Только вот, пожалуй, “Александра Невского”-то уже нельзя продолжать! Потороплюсь взять аванс»[724]. Его «Испанию»[725] уже за несколько дней до приезда Риббентропа сняли.
Коновалова вчера была у Горин-Горяинова, он получил участок под дачу. Рад, что не будет войны, и «надо торопиться строить». Авось вернут частную собственность.
Недаром наша парадоксальная тетя Леля говорила по поводу уничтожения крестьянских хуторов и огородов: «Это все делается для Адольфа». И еще: «Мы загонщики фашизма».
Что же делать? У меня одно ощущение: надо в театре продвигать только русское. Русскую историю, русский эпос, песню. Внедрять это в школу. Знакомить детей с тем единственным богатством, которое у них осталось. Но где авторы? Где бедная Елена Михайловна Тагер, которая так это понимала, так любила. И какая насмешка природы, что мы с ней, чистокровно русские интеллигенты, до боли любим это бесценное русское сокровище. Е. Данько – отец из крестьян, мать дворянка – презирает русский эпос; богатыри, по ее мнению, отрицательные типы, поддерживающие феодальный строй! Какая нелепость! Бредит Гофманом. Барышникова, наш лучший кукловод, купеческая дочь, отец очень богатый, верно из крестьян, презирает все русское, и сколько их.