Это настолько не было похоже на дым, что я долго не верила, что это пожар. Горели, по слухам, нефтяные склады, продуктовые Бадаева[769].
Картина была грандиозная, потрясающей красоты. Облака по своей расцветке напомнили мне Ларино, так как нигде таких красивых облаков, как в детстве и юности, я не видела. Лет 12 – 14 я могла часами лежать на копне и смотреть на облака. В особенности при закате солнца. И чего я только там не видала. Фантастические горы, средневековые замки, озера, моря…
10 сентября[770]. 8-го, 26 VIII по старому стилю, Натальин день, годовщина Бородинского боя[771], бывший наш ларинский храмовой праздник, с молебном, пирогами, парадным, всегда запаздывавшим, обедом и гостями; мы тоже отпраздновали по-новому. Началась бомбежка города. Наташа Данько приехала ко мне с ночевкой, т. к. у сестры милиция не разрешает ей прописаться. Наш управхоз тоже еле-еле разрешил оставить ее на ночь.
Мы пили чай. Она мне привезла несколько картошин и конфет. Часов в 10 завыла тревога, и сразу же послышался взрыв. Я разбудила Васю и Наташу, которые уже легли спать. Мы продолжали сидеть у меня. Внезапный подземный, с полу, толчок, за ним взрыв, затем еще сильней, и такой взрыв, что мы с Наташей бросились в ванную. Вася и Наташа быстро собирали Сонечку, и Наташа с бабушкой ушли в бомбоубежище. Мы так и остались в ванной, центральной комнате без окон, к нам пришла Катя Пашникова. Вася сидел в передней. Взрывы повторялись, но уже меньшей силы. Очевидно, эти первые взрывы разрушили дома 10, 12, 16 по нашей Фурштатской и 24 по Чайковского. Я чувствовала невероятную усталость. [Целый день я дежурила в госпитале, и сразу же началась эта бомбардировка.] Наташа Данько сидела на краю ванны, мы с Катей на чемоданах. Я наконец не выдержала и пошла спать, закрылась пальто с головой – утром надо было вставать в 6 часов. После 12 был отбой тревоги, все стихло. Наташа Данько прилегла в пальто и берете, она заснула, а я так и пролежала до утра с мучительным сердцебиением в полудремоте.
Ночь с 9-го на 10-е я пошла уже в бомбоубежище. Главное, ничего не слышать. Эта ночь для нашего района была спокойнее. С 10-го на 11-е бросали бомбы в районе Жуковской[772]. Вчера же сначала было довольно тихо. Вдруг около 12 часов ночи взрыв такой силы, что земля ходуном заходила, потом другой, третий. Я читала рассказы А. Франса, подняла голову, уверенная, что рушится наш дом. Вошел Вася, значит, еще не мы. Вася по своему упрямству не заходит в бомбоубежище, а стоит на улице или на лестнице. Бомба упала во дворе дома № 6 на сарай и прачечную.
Добиваются ли немцы уничтожения здания НКВД, где масса зениток и куда из-за них они подлетать не могут, уж не знаю. Пока что страдают только несчастные мирные жители.
Наш бульвар загроможден скарбом из пострадавших домов. В доме 12, где живут Чернявские, срезало угол, полторы комнаты и кухню или переднюю, в глубину по Друскеникскому переулку. В верхних этажах стоят в остатках комнаты белые кафельные печи с каминами, висит где-то и качается от ветра оранжевый абажур, вдребезги разбитый буфет на оставшейся стене, до которой дотянуться уже нельзя, на вешалке висят два пальто, мужское и женское, рюкзак, стоит чемодан.
Там погибло четверо. Старик с немецкой фамилией Буссе, молодая больная женщина с мужем и еще кто-то, словом, только те, кто не ушли в убежище.
Получив повестку о своей высылке, Елена Ивановна обратилась за помощью или советом к своему бывшему сослуживцу, партийному, работающему сейчас в райсовете, который к ней всегда прекрасно относился. «Поезжайте, Елена Ивановна, как вы можете еще раздумывать, я бы 10 лет жизни отдал за то, чтобы иметь возможность эвакуироваться сейчас из Ленинграда. И не я один, тысячи человек были бы счастливы находиться на вашем месте».
Хорошо так говорить мужчине, обеспеченному, партийному (вероятно). Даже смешно.
12 сентября. Вечереет. На душе тошнотно. Мы все смертники, но не знаем, за кем сегодня придут.
Мы 23 года были потенциальными смертниками, а сейчас завершение всей эпохи. Бесславное завершение.
Рядом со мной Сонечка лепечет, лепечет обворожительно: «Люба – дай улибку, дай галяни». Улибка – это карточка улыбающегося Васи, когда ему было года два с половиной, похожая на Соню. Кто-то сказал при ней, что ее улыбка похожа на Васину, она с тех пор так и назвала карточку улыбкой. Галяни – карандаш. Приходили Наталья Васильевна, Митя и София Ивановна, ходили обедать в Союз писателей. Н.В. окончила двухмесячные курсы сестер, но теперь медлит поступать, хочет быть в опасное время дома, с Митей. Она спрашивает меня: «Ehescheidung? – развод?» «Ich bin in Ehe-scheidung mit meinem Manne»[773]. – «Приготавливаетесь?» – «Да». Она очень боится, как бы словесный блуд Алексея Николаевича не отозвался на Мите в случае прихода немцев. Толстые – он и она – воплощенное легкомыслие и беспринципность.
14 сентября. Вчера в госпитале у меня все из рук валилось, разлила марганцовку на скатерть и т. п. Весь день была стрельба из дальнобойных орудий. У наших раненых повышается температура. Почти всех их переложили в коридор, что создает сутолоку, беспорядок. Но коридор внутренний, сводчатый, крепкий.
Но молодежь и тут не унывает. Маржинцев, 19 лет, перед которым разорвалась своя же мина, слепой, лишь один глаз немного чувствует свет; Ерема Кондратьев, 20 лет, обе руки отняты ниже локтя и тоже слепой, и Федосов 21 года, недавно вынули глаз, но пострадавший меньше их всех. Они садятся вместе в уголок и поют хором, голоса небольшие, но верные, музыкальные, у бедного Еремушки высокий тенорок. Он совсем ребенок. Маржинцев очень высокий, все лицо отечное от ранения, его трогательно все сестры и сиделки зовут Жоржиком. Он рассказывает старинные сказки. В ТАССе мрачно настроены, говорят, 15-го немцы возьмут Ленинград.
Мы в кольце, вокруг Ленинграда масса нашего отступившего войска, бежавшего за отсутствием командования.
Катин рассказ из окопов. За Красным[774] наступали немцы или финны. Командир и два политрука построили свою часть и ушли, обещав скоро вернуться. Немцы ближе, начали стрелять – наши не знают, что делать. Те продолжают стрелять – наши, отстреливаясь, отступили, дошли до штаба. Отыскали командиров в деревне пьяными с бабами, тут же расстреляли.
Раненая Кабанова, Красовский.
Кабанова – миловидная бабенка из колхоза верст двадцать за Петергофом. В их деревне стояли военные. Жили в их избе, напились; пьяный красноармеец уронил гранату. Многих ранило, ей пришлось вынуть глаз, раненый Волков тоже был ранен гранатой красноармейца, Лужин.
У нас в госпитале девочка, поступила 14-го. Дети играли утром в бомбоубежище. Вошел военный, бросил гранату. До 20 человек раненых и убитых. Сиделка рассказывает со слов родных: женщина с окопов привезла себе хахаля, муж на фронте. У хахаля всего имущества было шесть гранат. Три из них успел бросить в разные бомбоубежища.
Вова Красовский 12 лет, сын доктора, играл на улице Ракова с мальчишками, пьяный красноармеец стал им читать лекцию о гранатах. Проходили два милиционера, он им предложил: «Хотите, покажу пушку?» Те ушли. Он тряхнул гранату, взрыв, все дети ранены, у солдата покалечена рука. Теперь в бомбоубежища пускают только по пропускам. Что это такое?
Беккеры и их знакомые так и ночуют в бомбоубежище. Около них устраивается Наташа с Соней и бабушкой. Читают, французские книжки на столе. Они все очень милы, очень любезны и воспитанны, но чем-то эти бдения и несовременная воспитанность напоминают мне быт французских nobles[775] в Conciergerie[776] или других тюрьмах.
Заходил Кочуров и рассказал совершенный анекдот. Пока Шостакович хлопотал об Оссовском, из Москвы, очевидно из Комитета по делам искусств, пришла с опозданием на 10 дней телеграмма с приказом вывезти Оссовского и Асафьева, как золотой фонд русской интеллигенции, в Нальчик, дать возможность вывезти семью и квартиру.
Кочуров видел Оссовского. Тот рассказал ему это: «Правая рука не знает у них, что делает левая».
Алеша Бонч-Бруевич читал книгу о плане генерала Гофмана покорения России, плана, точно проводимого Гитлером в действие, книгу знали все, в 37-м году она была переведена на русский язык[777]. После чего у нас поторопились расстрелять Тухачевского. Lily все еще лежит, симулируя радикулит. В милиции, куда я носила ее бюллетень, вероятно, 4-го или 6-го, мне сказали: «Ну что же, пока больна, пусть лежит, а потом надо будет выехать». 12-го ходила с ее заявлением в НКВД. Ждала в очереди с 1½ до 5; как тревога, так мы должны были бежать в соседний двор. Дежурный был очень любезен, велел добавить кое-что, заверить характеристику от заведующего кафедрой, вероятно, придется еще раз к нему пойти. Она, бедняга, изнервничалась.
Я не герой, и это состояние овец на бойне непереносимо. Шабельские не ходят в бомбоубежище. Я же только там хорошо себя и чувствую, потому что ничего не слышу. Пусть меня прихлопнет, но я не слышу предварительной стрельбы, гуденья, свиста. А Вася, которого я всегда считала скорей трусливым, ни разу не зашел в бомбоубежище, а стоит на улице, осматривает чердаки.
Сегодня весь день тревоги. Вася ходил на крышу и видел штук 150 самолетов – бой. Была на почте, послала девочкам 100 рублей по Васиному почину. Встретила Ненюкова. Их дом № 24 на Чайковской разрушен, он остался в чем только выскочил.
16 сентября. Вчера я возвращалась в десятом часу из госпиталя. Накрапывал дождь. Ни зги не видно. Зарницы со всех сторон неба, – это идут бои. После этих вспышек еще темней. Выхожу на Литейный. Направо, в сторону Невского, далеко за ним зарево, красные тучи. Несутся танки, грузовики с солдатами от Финляндского вокзала