[848] – quand les lilas refleuriront[849].
И эта утренняя красота, и ночной лунный и звездный блеск – все это несет смерть, бомбы, разрушение…
Боже мой, до чего человечество регрессирует. Страшно за людей.
А наши газеты, радиопередачи отвратительны и бестактны. Орел взят, Брянск взят, а по газетам мы все время гоним противника.
Позор, и какой позор! Сил нет перенести. Где Римский-Корсаков? Жив ли он? Об нем ни слуху ни духу.
11 октября. Половина второго утра. Вернулись с Наташей из бомбоубежища, где Соня осталась ночевать в своей кроватке, бабушка, Катя и Алеша на скамье.
Сегодня 10-го – 27-го по старому стилю – день папиной смерти. Я отслужила панихиду по рабам Божиим Василию, Елене, отроковице Елене. И какая-то тишина спустилась на душу, тишина осеннего дня, я даже не знаю, с чем это внутреннее состояние сравнить.
Я помню мой приезд в Ларино 29 лет тому назад, как вчера, мою встречу с Сашей в Смоленске, отпеванье, милые папины руки и мое горе бесконечное, ужасное горе. Как я любила папу, как люблю его и сейчас, как мы все, дети, его любили.
Если Вася в Париже, он, верно, тоже служил панихиду, жив ли он, Саша? Рим, Votre inutile et tragique voyage[850], как писал мне тогда Петтинато из Рима в Ларино. Мы тогда еще были европейцами с общей родиной Пан-Европой[851], а теперь мы голодные, озверевшие волки, лязгающие друг на друга зубами, и надо всем Германия, жаждущая дорваться до нашего горла. Она его уже почти перекусила. Падуанский Мантенья мне так же дорог, как новгородская София, но это уже древняя история, и я, мы, пан-европейцы, это вчерашней день.
Я подходила в церкви к Спасителю, смотрела в его такие человеческие глаза и говорила Ему: «Твой город, Господи, спаси и сохрани».
Опять тревога. В предыдущую тревогу около 11 часов Вася сосчитал 3 падения бомб. Куда? Дикари.
12 октября. Вчера вечером я вернулась домой в десятом часу и застала у себя Ирину Вольберг. Она сидела в кухне на Катином диване. На ней был красноармейский макинтош, на воротнике 3 кубика[852], высокие сапоги, кожаный ремень, на коротко остриженных волосах шапка.
Она вскочила и, чтобы предупредить мое нападение, быстро заговорила: «Я уже договорилась с Катюшей, я ей дала 50 рублей, дам шелковое черное платье и впоследствии я ей достану туфли. Я могу легко это сделать – я теперь старший лейтенант, у меня уже были туфли, найденные у немцев, но только очень маленький размер, Кате не подойдет. Я ей скоро достану трофейные туфли». – «Но как ты могла взять у бедной девушки единственное добро, последние и единственные туфли, – по-русски это называется кража». – «Я на другой же день принесла их обратно, но бабушка сказала, что все переговоры надо вести с вами». – «Бабушка никакого пакета у тебя не видала, ты могла на другой же день принести их». – «На другой же день меня призвали в Красную армию, а сейчас дом, где оставались туфли, разбомбили». Она вытащила из узла трепаное шелковое платье. Катя примерила – ей выше колен, она отказалась его взять. «Тогда я тебе отдаю все остальное!» «Все остальное» заключало в себе рваную скатерть, две пары старых трусов и рваные рейтузы. Тут Ирина вынула еще 100 рублей и дала Кате. «Вот это другой разговор, – сказала я, – хотя сейчас Катя туфли нигде и не найдет». Ирина стала завязывать узлы: «Как хорошо, что я оставила свое оружие в Доме Красной армии, хороша бы я была с узлами и своим автоматом!»
«Как же ты так быстро получила свой чин?» – «Я выполнила очень важное задание, мое начальство получило за это ордена. Мое соцпроисхождение помешало представить меня к ордену, но мне дали старшего лейтенанта и предложили вступить в партию. Я выдержала экзамен в Театральное училище, но на другой же день меня призвали в армию. Да, сейчас почти всех комсомолок призвали. Работаю в ПСМ (или что-то вроде) по снабжению».
В это время она надела свою шубу, а сверх нее красноармейскую шинель. Котиковый воротник шалью был выпущен поверх воротника и прикрывал все кубики.
«Моя ставка 400 рублей». – «Смотри же, пошли маме». – «Непременно».
Ирина удалилась. До моего прихода она поведала Кате, что в апреле ей родить! «Вчера я случайно встретила своего мужа на Невском. Это первый раз после моего отъезда из Детского». Направилась она на Моховую, 34 (по ее словам) в Театральный институт.
Все эти рассказы произвели на меня впечатление отчаянного вранья, и костюм – переодевания в чужое.
Бедная Евгения Павловна. Типичная авантюристка.
Вечером, не успела я проспать и полчаса, как завыла тревога, и очень скоро после этого где-то не очень далеко упала бомба, дом содрогнулся. Быстро снесли детей вниз, и я оставалась там до пятого часа, до конца тревог, и читала «Войну и мир».
Невероятно унизительно сидеть и ждать бомбу. Я думала о Гитлере, вспоминала его тяжелое лицо. Человек, вероятно, гениальный, одержимый маниакальной и сумасшедшей идеей покорения мира ради торжества своей расы. Все равно этот конгломерат рассыплется. Нельзя поработить нации, давшие миру Толстого и Достоевского, Шекспира. Но патриотизму он людей научит и, даст Бог, подрежет оккультное масонство.
14 октября. Голод бодро на нас надвигается, то есть он уже пришел, но мы, привыкшие к постоянному недоеданию, мы все еще не решаемся называть вещи своими именами. На эту декаду было выдано мне, как служащей: 100 гр. сахара, 50 гр. масла, 100 гр. леденцов, 100 гр. селедки (¾ селедки), 300 гр. макарон. Это все. И 200 гр. хлеба в сутки. Неслужащие масла не получили вовсе и сахара 50 гр.
На рынках нет ничего, купить нигде ничего нельзя. Картошку отбирают. Кирька, Катин брат, вез по Неве на лодочке два мешка картошки, один из них предназначался для нас. Красноармейцы отобрали у него картошку.
Отец Катин служит в водном транспорте, по лесосплаву; сейчас его барка стоит где-то вверх по Неве против Рыбацкого[853]. Катя вчера с утра туда поехала, и до сих пор ее нету. Как бы она не попала под обстрел.
В госпитале работает дружинницей Нина Меерсон из ТЮЗа. Вчера я прошу ее кланяться всем, кто меня помнит. Некому, все уехали в Кронштадт на пятидневку, А.А. с ними (Брянцев). Они ездят на самые передовые позиции, были и в Детском, после того как там частично оттеснили немцев, были в Пулкове[854]. Там комиссар сказал им, что в 800 метрах находится ДОТ, где сидят семь человек, и немцы никак не могут с ними справиться. Хорошо бы туда пробраться, чтобы развлечь смельчаков, но пробраться можно только ползком. Мужчины запротестовали, а женщины, молодежь соглашались ползти. Пока шли пререкательства, немцы открыли такой огонь, что ползти стало уже невозможно.
Сегодня я опять была в НКВД по делу Елены Ивановны. Опять был новый дежурный и опять сказал, чтобы она ждала ответа, не являясь в милицию.
Арестованы профессора Бертельс, Жирмунский, Эберт, еще какой-то историк.
Взята Вязьма, вчера Брянск, Москва постепенно окружается.
Что думают и как себя чувствуют наши неучи, обогнавшие Америку. На всех фотографиях Сталина невероятное самодовольство. Каково-то сейчас бедному дураку, поверившему, что он и взаправду великий, всемогущий, всемудрейший, божественный Август.
Наш больной, раненый колпинский рабочий, настроен очень пессимистично. Вчера к нему приезжала жена. Обстреливают Ижорский завод со всех сторон, со стороны Детского, Малой Ижорки, обстреливают и мирный поселок, т. к. наши ставят орудия среди жилых домов. «Я думаю, что ни в одном государстве, – сказал он, – этого не делают. Я ложусь спокойно спать, а утром вижу, что около меня, моего дома огневая точка. Мы с ними бороться не можем. Жене из Колпина выехать не разрешают. Ленинград беженцев больше не принимает, и приходится оставаться под огнем».
Сейчас приехала Катя, привезла целый мешок капусты. Капусты, c’est beaucoup dire[855]. Маленькие кочешки, выросшие на оставшихся в поле кочерыжках, листья – сейчас это драгоценность. Если бы у нас не жила Катя Князева сам третий, мы бы вообще лучше питались.
Я иногда, пробыв весь день в госпитале на 100 гр. хлеба (100 я съедаю утром), дома пью чашку кофе. Сегодня обед роскошный: остатки супа с макаронами и немножко макарон. Я разделила свои 300 гр. на 4 раза. Что дальше будет, не знаю. Мечтаю о спекулянтке.
Вчера буфетчица Поля принесла мне ½ кг масла за 50 рублей. У нее где-то за Невской заставой[856] знакомая, имеющая отношение к продуктовому магазину. Это может быть неприлично, но голод, искусственно созданный нашими правителями, еще неприличнее.
Ленинград через три месяца войны остался без хлеба и всего прочего.
Тут заплатишь любые деньги.
Бедная, золотая Сонюрочка бледнеет. Сколько это может продолжаться? Ходят слухи, что скоро хлебный паек уменьшат до 100 гр. в день.
Маргарита Валерьяновна пришла к нам в ужасном состоянии. Вчера фугасная бомба упала на дом 81 по Каналу Грибоедова и в поликлинику, где она работает, на Вознесенском, доставили 62 человека тяжелораненых. 12 человек умерло у них же. Среди них четырехлетний ребенок.
Что за бесцельное избиение – Massacre des innocents[857]. Ужас берет.
Катя была у родителей на правом берегу Невы, против Рыбацкого. Как настала ночь, так немецкие самолеты и полетели и никто в них не стрелял. А зениток там много.
Вчера я дежурила в госпитале, тревога началась в 7 часов, и очень скоро стали раздаваться выстрелы, где-то близко бахнуло, еще и еще. Неприятно. Потом кто-то побежал, с подъезда ворвались какие-то люди: «У вас крыша горит, где ход на чердак?» Никто не знал. Наконец их направили в поликлинику, рысью они пробежали по коридору между кроватями раненых, влетела девушка: «Нина, беги, твой дом горит». Нина Каштелян, шестнадцатилетняя дружинница, умчалась. Стало все тихо. Раненые не двинулись с места. Я продолжала впускать в глаза капли.