Кроме первого момента замешательства, никакого волнения и паники.
Пожар был быстро ликвидирован. Зажигательные бомбы, по слухам, около ста, были брошены по всей Моховой: в дома 38, 34, 30, 28, может быть, и еще, и все были очень быстро потушены.
Мальчики, подростки увлечены тушением бомб и, говорят, успешно тушат. «Бежим на чердак, а там какой-то дядя, жадина, восьмую тушит, а нам не дает». Где-то в нашем районе пятнадцатилетняя девочка с флюсом взбежала раньше всех на чердак и потушила бомбу, чему страшно завидовали мальчишки: девчонка, да еще с флюсом!
Все исхудали страшно. 12-го пришел Попов и остался ночевать. Спустил весь жирок, живот пропал. Вася острил: «Благодарю товарища Сталина за тонкую талию». Вообще, Вася много и хорошо острит и увеселяет своих товарищей по ночным дежурствам.
Боюсь за его почки, боюсь за всех. Так бы хотелось уцелеть всем.
16 октября. Вчера и сегодня ночью не было тревог. Под утро я разделась, надела ночную рубашку и чувствовала радостное состояние выздоравливающей. И кажется, что эти тревоги, эти бомбежки, убитые, раненые, зияющие дома – это дурной сон, кошмар, этого не может быть, настолько это все нелогично, противоречит жизни, законам человеческим и божеским. А в утренних сводках тяжелое положение на фронте, прорыв в западном направлении. Вчера, говорят, перед тем, как известить по радио о взятии Мариуполя, передавалась песня «Москва моя, страна моя…»[858].
Стыдно за всё. Стыдно за передачи по радио, стыдно за Лозовского. Еврейские parvenus вообще лишены такта, как всякие, впрочем, parvenus, но у иудеев по отношению к России нет ощущения родины. Ужасно. Мне кажется, что я не смогу посмотреть в глаза ни одному немцу, ни одному нашему эмигранту.
Вася преклоняется перед гениальностью немцев, и в частности, генерала Гофмана.
Вася погружен в мысли об искусстве. Третьего дня мы весь вечер проговорили с ним о Сезанне, его влиянии, спорили о Пикассо и о Шекспире. Вася – человек с шорами на глазах. У него бывают увлечения. Когда-то, кроме Чупятова, никого после Леонардо не существовало. Теперь Сезанн и Лев Толстой, может быть еще генерал Гофман, остальное не существует.
20 октября. Уже конец октября. Два дня нет ночных тревог. Немцы под Москвой. Взята Одесса, т. е., как наша печать сообщает, оставлена без нажима немецких войск. Чудесная красавица Одесса, хорошо, что я ее повидала прошлым летом. Беляковы уверяют, что у Шапиро уже лежат в кармане два билета на вылет из Ленинграда. Но куда они, дурачки, летят? В России не будет лучше, и там еще могут вспыхнуть восстания и погромы. Перед приходом немцев подонки постараются сводить счеты. По слухам, есть аресты среди лиц, отказавшихся уезжать. Что-то очень давно нет Муромцевой, и я беспокоюсь о ее судьбе.
В госпитале теперь больше раненых граждан, чем военных, восемь бойцов и пятнадцать граждан. Военных некуда эвакуировать. Г. Попов часто приходит к нам ночевать. Вчера они с Наташей и Васей размечтались о том, как они купят коня, разделят его и будут есть бифштексы. Они как-то в начале войны вместе завтракали в «Квисисане»[859], ели жареного поросенка и запивали коньяком. Вошел милиционер и стал у всех проверять паспорта. Г. Попову он задал ряд неприятных вопросов. Когда же он спросил паспорт у Валерьяна, тот ему показал какой-то билет, который милиционер молча ему вернул и ни о чем не спрашивал. Уходя из ресторана, Попов спросил у Богданова-Березовского: «Что ты ему показал?» – «Не помню», – был ответ. Теперь он, беспартийный, назначен ответственным секретарем Союза композиторов. Вообще Попов склонен всех подозревать в службе в НКВД, Пушкова, даже Шостаковича. Ему кажется, что для преуспевания у нас – это единственная дорога. Сам Гаврик пока неудачник. Он мне представляется трусливым и нервным. Этого достаточно, чтобы спасовать. Он рассказывал про своего отца, что тот так был перепуган революцией, что сошел с ума и все ценные вещи побросал в Крюков канал. Что же касается до Шостаковича, то это, конечно, чушь, и такие возмутительные подозрения вызваны неосознанной завистью.
Достаточно Шостакович настрадался от Сталина. Если ему вернули «милость» и дали премию[860], то это, конечно, под влиянием успеха за границей и какого-то все-таки общественного мнения у нас.
Гаврик тоже готовит по-немецки объяснительные речи о своей опере.
22 октября. Возвращаться из госпиталя приходится в кромешной темноте. Перед глазами ходят черные круги от напряжения. На Моховой тротуар в рытвинах, того и гляди упадешь. На Пантелеймоновской[861] уже легче, видно больше неба и асфальт. Вижу силуэт Спаса Преображенья. Когда попадаю на Кирочную, значит, дома – никакая тревога уже не остановит.
Вчера только что заснула, раздался сильнейший грохот, я проснулась. Опять выстрел. Бомба ли, дальнобойное ли орудие? Попов не спал, говорит, бомба. Разбудила Васю и Наташу, те и ухом не повели. Это дальнобойные, и притом наши.
Наши или нет – мне все равно. Не могу слушать эти внезапные разрывы. Взяла «Войну и мир» и пошла в бомбоубежище, где и читала до 1 часу, пока не стихло. Там тепло и светло.
В столовой – суп и «мясное»: за 50 гр. мяса по карточке получаю не больше 25 гр. колбасы и столько же чечевицы, колбасу съедаю, конечно, с кожурой. Это все на весь день.
Когда-то я смотрела в Александринке «Ревизора». Осипа играл Варламов. В сцене, где Хлестаков обедает в гостинице, Осип стоял за его стулом и жадно глядел, как он ел. Хлестаков глотал, глотал и Осип.
Когда я кормлю больных, я всегда вспоминаю эту сцену и чувствую себя Осипом.
Больные сейчас начинают шуметь, что им урезают порции, нет белых булок. Для нас же их пища – недосягаемое блаженство. К утреннему чаю каша или селедка. В 1 час обед: щи или суп, котлеты с кашей или макароны с мясом и кружка компота. В 4 чай без ничего, в 6 ужин из одного блюда – пирог или каша. В 8 еще чай.
Хлеба военные получают 600 гр., гражданские 200. Как-то я шла утром в госпиталь, шел снег, с вечера тоже шел снег и тревоги не было.
Вася пишет картину: Божия Матерь Севера. Женская фигура в красном; перед ней идет мальчик в белой русской рубахе, за ними северное сияние и льды. Мне пришло в голову продолжить: из-под руки Божьей Матери идет снег, а внизу под снегом наши города. Она осеняет нас снежным покровом.
Сказала Васе. У него так холодно в комнате, что невозможно работать. И топить нечем. У меня пока было 10 градусов.
Что будет дальше, ума не приложу. Придется всем спать в одной комнате. Дров нет, хлеба нет, правители, по слухам, вылетели из Москвы в Казань.
В консерватории распространили слух, что Митя Шостакович улетел с Бивербруком в Америку. Вася заходил сегодня с Поповым в Союз композиторов и узнал, что Д.Д. в Саратове и прислал сюда вызов для Софьи Васильевны – разрешение ей на вылет из Ленинграда.
Третьего дня была и ночевала С. Муромцева. Принесла всякие александринские новости. Все декорации чуть ли не за сто лет, находившиеся на улице Росси, сгорели. И «Маскарад»[862], и «Дворянское гнездо».
До чего жалко. Там были сброшены зажигательные бомбы. Бедная Софья Васильевна, живущая в Хореографическом училище[863], была среди огромного пожара.
Говорят, немцы перед взятием Киева сбросили дымовые безвредные бомбы. Дым заполнил улицы и дома. Когда дым рассеялся, на каждом углу стоял шуцман. Sе non è vero, è ben trovato[864].
Соня была в миноре. Старики ее очень хвалят, а снизу, конечно, интриги: «Как это со стороны, из эстрады, пришла и сразу в героини». Я ей прочла длительное наставление о том, что интрига в театре всегда была и будет и что надо на это идти, бороться, добиваться своего и побеждать. И если Вольперт это не нравится, не обращать внимания.
Чуть не каждый день получаю открытки и письма от девочек. Я очень за них беспокоюсь, у них так мало теплых вещей. Послала сегодня еще 50 рублей – значит, всего уже 260 рублей. Написала, чтобы заказали валенки. Посылку, конечно, уже не послать.
От Лели открытка. Сколько ей, бедняге, на старости лет приходится передряг переносить и мыкаться по белу свету.
А немцы и в Таганроге, и в Малоярославце, и Твери.
23 октября. Проснулась сегодня с обрывком фразы «у Бога», – откуда это? – и вдруг вспомнила: «Легкой жизни я просил у Бога, – Легкой смерти надобно просить». И я шла в госпиталь, и там все утро звучали во мне эти чудесные стихи Бунина[865]. В особенности сейчас приходится просить легкой смерти; «безболезненна, непостыдна, мирна и доброго ответа на судище Христове»[866].
Дождь, грязь, но, может быть, благодаря этому известная тишина. Или все силы направлены на Москву? Бедная Москва. Юдина там. Давала недавно концерт. Где Надя Верховская, где Римский?
24 октября. В «Московской правде» статья политрука В. Величко[867]: многодневные бои на дорогах к Москве. Статья, не похожая на обычные наши фанфаронады. Если бы у нас так писали, так позволяли писать, и дух был бы у нас другой.
Дух замирает от ужаса, сколько поляжет там наших, сколько полегло. Во имя России, имя которой правители не решаются произнести. Что будет? А статья Толстого отвратительна. Хвастовство, хвастовство и хвастовство. А сам давно сбежал. «Мы делаем шах королю…»[868] Хорошенький шах.
И почему немцы везде с превосходящими силами? За тысячи верст от своей базы – и все с превосходящими силами. Где же наши миллионы?