а и изнемог. Сначала он было поступил сторожем на пожарный склад, продежурил день на улице, ушел.
Все это я ему говорила: работу надо брать по силам и способностям. Конечно, он накричал на меня и теперь убедился. Наташа должна бы устроить его на работу в ТАСС, он рисует лучше их всех. Но это не входит в ее планы: там флирт, там Ваксер. А Вася дурак!
Встретила Гипси, он сказал, что Чернявский давно уже выслан в Новосибирск. Это слава богу. Это уже надежда на жизнь.
Люди начинают пухнуть. Наша М.В. Попова заметила у себя отек ног, взяла отпуск, сестра Елена Константиновна – все лицо распухло, и очень плохо себя чувствует.
Боже мой, сейчас опять сильнейший подземный толчок и взрыв (8 часов вечера). Опять, очевидно, бомба замедленного действия, упавшая вчера на Литейном против Кирочной, как раз в том доме, где продуктовый магазин, к которому мы с Катей прикрепились. Это очень страшно – эти взрывы, это колебание всего дома, так и кажется первое мгновение, что все рушится. Какая бессмыслица! Я разочаровываюсь в немецком уме и гитлеровской стратегии. Он может уничтожить и город, и жителей, но, пока армия стоит, город не сдадут. Зачем же разрушение? Ну, да что об этом говорить.
На днях заходил Коля Крылов, он десять дней пролежал, был болен от истощения. Они всегда хорошо питались, кажется, люди хозяйственные. На улице встречаешь уже пожелтевших людей, таких, каких много было в 18-м году, такая желтизна с немного зеленым отливом, как у мертвецов. Тяжело.
А чем кормиться? Мне по рабочей карточке полагается на декаду: 300 гр. крупы, 400 гр. мяса, 500 гр. конфет и 4 кружки пива! Et c’est tout[879]. Рабочему мужику ½ фунта хлеба в день и 1 фунт мяса на 10 дней! Спасение сейчас в столовых, которых много и которые более или менее снабжаются. При нашей безалаберности и бесхозяйственности надо даже удивляться хорошей организации этих столовых. С этими минимальными крохами можно все-таки ежедневно получить суп и что-нибудь второе. Это очень мало, но с этим не умрешь. Сегодня на обед у меня были кислые щи приличные и котлета (очень маленькая) с небольшим количеством соевой фасоли рубленой. За это у меня взято талонов от продуктовых карточек.
Карточки – большие листы, разделенные на маленькие клеточки: крупа по 12½ гр., мясо по 25 гр., масло по 5 гр., хлеб по 25 гр., сахар по 10 гр. Суп 25 гр. крупяных и 5 гр. масленых талонов, котлета 50 гр. мяса и 5 гр. масленых талонов, фасоль 25 гр. крупяных.
У меня больше вырезают, чем мне дают, но и то хорошо, все готово. А в магазинах нет ни крупы, ни мяса. В столовую надо приносить свои ложки: все ложки раскрали, подозревают беженцев, эвакуированных из захваченных местностей, которые здесь столовались. Уж не знаю кто, но все ложки пропали. Style russe[880].
Денег нам в глазном институте не платят. Хорошо, если он восстановится, бомбу уберут. В противном случае, не знаю, что и делать. Надо будет куда-нибудь устраиваться, т. к. средств к существованию больше нет. Осталось 30 рублей. Я подсчитала, что́ стоил мне ноябрь месяц – хлеб, продукты, обеды, оказалось, 100 рублей 92 коп. За август, сентябрь и октябрь я заработала 613 рублей, из них послала девочкам 300 рублей и заплатила Е.Д. Бренстедт долг ей Ирины Вольберг 60 рублей. Правда, у меня были еще 750 рублей, присланные Юрием Александровичем, из них 400 пошли на квартирную плату и общее хозяйство. Сейчас надо приниматься за работу, очевидно, опять сестринскую, и не хочется. Нервы все-таки в таком состоянии, что лучше всего сидеть дома и при бомбежке идти в бомбоубежище. Распустились.
Сын нашего управдома Антонова, юноша лет 16, вчера, вернувшись после бомбежки, рассказал Васе, что видел на углу Литейной и Пестеля лежащую на мостовой оторванную человеческую руку.
Писем ниоткуда нет никаких.
4 декабря. Ощущение всеобщего бегства из города. Уехала З.К. Яковлева из нашего дома. Уехала с М. Котовой на военных машинах. За ними приехал легковой автомобиль, выкрашенный в белую краску, и небольшой фургон Красного Креста, тоже размазанный белым (с вытянутой трубой, по-видимому обогреваемый). Ехала с ними еще военная дама с тремя маленькими детьми, которые и погрузились в фургон. З.К. взялась опустить мои письма девочкам и Римскому-Корсакову и обещала сама свезти письмо Леле.
Муж Зинаиды Кондратьевны работал в обкоме, т. е. в областном комитете партии, – такие, конечно, все едут. Сейчас только что была коротенькая тревога; понесли детей вниз, я пошла тоже и остановилась с Mme Вульф в коридоре. «Вы едете, уходите?» – «Никуда». Она: «Знаете – я совершенно извелась от всех этих разговоров. Все уходят пешком, идти около 200 километров. Вещи везут на машинах, уходят медвузы, но ведь это безумие. Мне около 50 лет, я много зарабатывала, но все шло на то, чтобы питать дочерей. Зато у них нет валенок, нет платков, вообще идти мы не можем. И я никуда бы не двинулась. Но я еврейка, и я боюсь, что Ленинград могут не отстоять, что его может постигнуть судьба Ростова, что какое-то время он может быть в руках немцев. И это страшно. А ехать куда? Я здесь буду голодать на своем стуле, там я тоже буду голодать, но неизвестно где». Я ее спросила, неужели она верит во все те ужасы, которые немцы творят с евреями и которым я не доверяю. «Нет, это факт».
И еще ужасно, что мы ничего не знаем, ничего нам не сообщают, внезапно мы узнаем, что Ростов взят нами у немцев, тогда как о взятии его немцами мы ничего не знали.
Заходил сегодня Гипси: «20 лет я работал в коллективе, а еще раньше в детском театре в Краснодаре, откуда меня вызвали Е.И. Васильева и Маршак. Мое отношение к театру, к работе, к коллективу ставилось всеми в пример, а теперь я Фирс, которого забыли в “Вишневом саду”»[881].
Вася с Наташей загорелись желанием уезжать на лучший корм, завтра Наташа едет хлопотать. Иначе, как в самолете, и думать нечего уезжать. Молодежь – студентов университета, Медицинской академии[882], Морской медицинской академии[883] – отправили пешком. Но сегодня уже есть слухи, что на Ладоге где-то обстреляли пешеходов и такая эвакуация приостановлена. Теперь, пока Сонюша больна, конечно, и думать нечего о поездке.
У меня в комнате 6½ градусов. Невзирая на это, я утром вымылась до пояса ледяной водой, и вот даже могу сидеть и писать. Но, конечно, это тяжело.
9 декабря. Несколько дней нет налетов, и тут только и ощущаешь, какого огромного напряжения нервов стоят эти бомбежки. Когда их нет, когда нет этого острого ощущения летящей над тобой шальной смерти и разрушения, чувствуешь себя словно выздоравливающей после тяжелой болезни.
10 декабря. Катя Пашникова рассказывает, что среди рабочих мужчин очень многие опухли так, что еле глаза видны. Женщины тоже, в особенности те, у которых ребята. Кто-то из рабочих видел по дороге двух замерзших людей; одного около Мечниковской больницы[884]. И все идут мимо них не останавливаясь, никто их не подымет.
«Ну еще бы, – сострил кто-то из рабочих, – вот если бы лошадь упала, так сразу бы все к ней с топорами бросились». – «Зачем с топорами, – заметил другой, – и так бы разодрали на части».
Люди вырывают у детей и женщин хлеб, воруют все, что могут. В доме № 15 по Литейной живет сестра из нашего института Элеонора Алексеевна Иванова. Бомба разрушила ее квартиру, но вещи остались, их можно было бы восстановить. Так с кушетки, недавно обитой, уже успели содрать обивку и отпилить ножки.
Несчастный народ.
Вчера я простояла два с половиной часа в очереди за сливочным маслом, причем два часа на улице, на морозе. Мимо проходил Евгений Шварц, я его окликнула. Он собирается улетать, говорит, что и Данько хлопочет. Шишков отказался, здоровье якобы не позволяет.
Васин эвакуационный пыл несколько остыл. Иван Иванович Карнаух, сосед и, по-моему, амант[885] Кати Князевой, наговорил ей всяких ужасов. Он занимает какое-то крупное место в морском ведомстве, сейчас возводит укрепления около Ладожского озера. По его словам, один профессорский самолет погиб, пешеходов и машины немцы бомбят, был потоплен ими один пароход на Ладоге с женщинами и детьми, и он видел трупы женщин и детей, вмерзшие в лед. Так что, по его словам, единственно возможный, и то не совсем безопасный, способ – это летный. А от Юрия ответа на Васину телеграмму нет как нет.
Вчера вечером пришел Гавриил Попов. Он еще похудел, как-то посерел. Ирина болеет. Ему предложено лететь с женой, конечно Желобинскому, Софье Васильевне Шостакович. Отказались уезжать Б.В. Асафьев, Кочуров, Софроницкий, Каменский. Попов высказал такие предположения, основываясь на одной газетной фразе в связи с началом войны на Тихом океане: «Великобритания безоговорочно выступает вместе с США. Еще неизвестно, какую позицию займет в войне на Тихом океане СССР, СССР не пойдет на войну с Японией, т. к. у нас нет на это сил, и выйдет из войны». Я думаю, что все не так просто и на такой мир Гитлер не пойдет. Ему надо поставить нас на колени.
Я сегодня пошла в театр посмотреть Муромцеву в «Дворянском гнезде». После того чудесного спектакля, который был в Александринке с гениальными декорациями Дмитриева, этот спектакль глубоко провинциален. Никуда не годные штампованные актеры, игравшие Лаврецкого, Паншина, Марию Дмитриевну, Варвару Павловну.
Текст скомкан, спектакль ведется нечисто, все торопятся и срывают самые лучшие места. Грибунина средняя Марфа Тимофеевна, и хотя про Корчагину говорили, что она играет не Тургенева, а Островского, конечно, она много выше. Соня хороша внешне и играет хорошо. Но и она и Грибунина играют без партнеров, потому что вместо них пустые места. Обидно. У Рашевской было больше простоты, больше была разработана роль до мельчайших подробностей. Соня иногда чуть-чуть мелодраматична. Все это я ей скажу. В театре холодно, как на улице. Грибунина играла в валенках, на них калоши, а Соня – декольте. Все в шубах, калошах, платках, но все же партер почти полон. Удивительно. Много молодежи, есть военные. В буфете продавались ромовые бабы по карточкам. За три бабы вырезали 200 гр. кондитерских изделий.