перец и горчица. Только старый Горлов его не забыл и привез для сына какие-то вещи своего сына. Бедняга.
25 декабря. Сегодня великий день: всем прибавили понемногу хлеба. Рабочие получают теперь 350 гр., остальные по 200 гр. И все счастливы. Может быть, в честь англичан это сделали в день католического Рождества? Я думаю, смертность напугала начальство. Мрут, мрут безостановочно. Умер Николай Карлович Беккер, наш сосед. Он постепенно переставал жить. Не хотелось больше есть, не мог вставать, нить жизни истончилась настолько, что порвалась без усилий и безболезненно. Говорят, все так умирают. Вчера утром О.А. зашла к нам за мной, чтобы я сделала ему вспрыскивание камфоры. Меня не было дома. Я пришла к ним в 3 часа. Укол сделала докторша Волбрунн. Он уже умер, лежал желтый, как воск, и худой, худой. В нашем доме ежедневно покойники. Я проснулась ночью, болело сердце, не хотелось вставать, слабость сильная. Вдруг и меня ждет такое же угасание от голода, страшно как-то стало, жутко. Заснула, к утру подбодрилась.
28 декабря. 9 лет прошло со смерти Алены. Уже 9 долгих лет, и не верится, что этот ужасный день был так давно. Дорогая, родная моя, ты и папа взяли всю мою большую любовь. В тебе была вся моя жизнь, и ты оставила меня сиротой на весь остаток моей жизни. 9 лет прошло с того дня, а я помню его весь, помню эти глаза моей Аленушки, полные муки. Господи, Господи, за что? Крошка моя золотая, я даже не знаю, что делается с твоей могилкой, может быть, она разворочена снарядом, может быть, там все срыто с лица земли, ведь рядом был аэродром, который немцы сильно бомбили. Деточка, деточка моя, как я люблю тебя и как ты живешь во мне. Переживу ли я эту зиму, перевезу ли тебя в Невскую лавру, поставлю ли памятник?
Пошла сегодня в церковь отслужить панихиду. Никакой возможности, пришлось подать записку на общую панихиду, и даже не знаю, дошла ли она до дьякона, пришлось передать ее через целую толпу. Когда я обратилась с просьбой отслужить панихиду туда, где продают свечи, принимают записки, – «Что вы, что вы, какие там отдельные панихиды, столько покойников, заочных отпеваний, панихид, все будут общие». Я отстояла перед этим всю обедню. Чудесно пел хор. Под это церковное пение постепенно очищался мозг от мусора каждодневной жизни. Дух проясняется, горé имеем сердца. Пели запричастный стих, замечательный, начинался одним голосом: «Благослови еси Господи, воззвах Тебе, молю приемли моление мое»[903].
1942
4 января. Уже новый год. Что-то даст нам он, и вообще, доживем ли мы до весны? Смертность катастрофическая. Встретили мы его все-таки с вином. Вася после всех своих криков просил меня не обращать на это внимания, и я пришла к ним со своим вином («выдали» перед этим) и кусочком хлеба. Тетка Марго принесла им тминного сыра, шумел самовар, и мы решили, не дожидаясь двенадцати, выпить чаю. Пили вино, чокались, пили за присутствующих и за отсутствующих и, главное, желали друг другу выжить, дожить до лучшего времени. Удастся ли это всем, неизвестно. Утешали себя предсказаниями Иоанна Кронштадтского о том, что 41-й год будет самым тяжелым[904], а дальше будет лучше.
Положение с продовольствием в городе, по-видимому, все ухудшается. Вчера были большие перебои с хлебом, везде громадные очереди. Вася встал сегодня в 6 часов и пошел за хлебом. Вернулся к 8!
В магазинах не выдали за последнюю декаду декабря ни масла, ни крупы, не выдали конфет. Детскую крупу заменяли какой-то мукой. В столовых тоже слабо. Беляков сказал мне, что лучшая столовая в помещении Музыкальной комедии[905]. Я добилась в Управлении по делам искусств, после нескольких пешеходных хождений, двух пропусков туда для Васиной семьи. Была там сама вчера. Суп – вода с макаронами, которых очень мало, притом черные. Суп дается без вырезания карточек. Второе – гречневая размазня, ложки три столовых.
Со мной 1-го случилась катастрофа. С новыми карточками пошла в столовую. Темно, люди тащат друг у друга чуть ли не изо рта ложки, тарелки (в столовой и тарелок больше нет, украли). Сидели какие-то подозрительные парни. И у меня пропала карточка на мясо и крупу, т. е. то, чем я питаюсь в столовой. Если мне ее не возобновят, то это более или менее верная голодная смерть! В субботу раздобывала всякие справки, из жакта, из института. Ходатайство института завтра сдам.
1-го начал функционировать наш стационар, но в жалком виде. Удалось обогреть помещение бомбоубежища на двенадцать кроватей и бывшее детское отделение на семь. 1-го привезли из Дворца пионеров тринадцать человек. Тринадцатый 2-го уже умер, – служащий Института Ал. Александрович Васильев, лет 60, от истощения.
Сейчас у нас лежат больные истощением, ослаблением сердечной деятельности д-р Банникова, д-р Торопский, Ф.Ф. Мильк, санитарки Кузьмина, Белошева.
Бедный Беккер до сих пор не похоронен. За гроб взяли полкилограмма хлеба и 100 рублей денег, за рытье могилы тоже.
Вчера его свезли на кладбище, но не похоронили. Я встретила Мар. Степановну, говорит, что поедут опять завтра на кладбище, и может быть, придется хоронить в братской могиле.
Вчера сидела в столовой Музкомедии, там столуется театр Радлова, Деммени. За моим столом сидели две служащие из театра Радлова: «Знаете, сегодня умерли Лавровский и Михаил Иванович». – «Как, Михаил Иванович., он же вчера был в театре?» – «Да, а сегодня уже умер, совсем тихо…» и т. д. Все смотрят друг на друга с беспокойством – кто обречен?
В больнице не идет вода, не горит свет, дрова кончаются, керосина нет. Освещаемся маленькими коптилками, воду носят из дома напротив.
Вчера я сидела у Васи в комнате. В моей 2 градуса, и я все-таки сейчас сижу тут и пишу в шерстяных перчатках. Я сочиняла письмо зам. председателя Ленсовета Попкову, прося его (по примеру Толстых) дать Васе рабочую карточку.
6 января. Силы падают не по дням, а по часам. Стоило мне эти пять дней пробыть на одном хлебе и воде (тот бесталонный суп, который я получаю из Музкомедии – просто вода), как силы совсем упали. Утром я выходила на работу – дрожали ноги. В больнице было много дела. Четыре подкожные впрыскивания угасающим людям, присутствие на операции, беготня вниз и вверх, после чего я еле плелась домой. Пришла и завалилась на кровать. Угасает воля к жизни. Болит сердце.
Неужели не дотяну?
Встретила вчера на Саперном Верочку Белкину. Вениамин слег от истощения, и Вера устроила его в больницу Эрисмана. Там холодно, но там уход и все-таки три раза в день кормят. «Как я еще жива, не понимаю. Со Ждановки[906] иду на Бассейную[907], на уроки в Музтехникум, оттуда на Петроградскую в больницу, потом домой. Откуда берутся силы, не знаю». Белкин заболел, полный упадок сил, не поднять руки, глаза впали, кругом синева. Кормить нечем. Вера раздобывала, где могла, то конину, то кусочек шпика. Носит в больницу поджаренный хлеб и что найдет. Сейчас ему гораздо лучше. Он стал очень религиозен.
Мы крепко расцеловались с Верочкой и друг друга перекрестили. Кто знает, увидимся ли. Умерла Е.С. Кругликова. Д-р Остроумов говорил, что вначале смертность мужчин составляла 93 %. Сейчас процент умирающих женщин повысился.
Я эти дни делаю подкожное впрыскивание. Я была поражена худобой рук – одни мышцы и висячая дряблая кожа как у мужчин, так и у женщин. Лежит у нас Федор Федорович Мильк – наследник знаменитого оптика и сам оптик. Ф.Ф. Мильк дружил с Юрием Александровичем Гаушем, был чем-то вроде мецената. Обедал когда-то у нас в Детском. Истощение. Он безумно боится, что его выпишут, вчера умолял меня дать ему у себя какой-нибудь угол, у него есть дровишки, буржуйка. Его комната на четвертом этаже, нет ни воды, ни света, он абсолютно одинок. С женой развелся очень давно, для дочери он тоже чужой.
Из военных кругов оптимистические обещания: продержитесь еще десять дней. То же говорил сегодня Наташе д-р Фарфель. Она ходила с Катей к нему в Европейскую[908], где организуется образцовый госпиталь; они поступают туда санитарками, т. е. хотят поступить.
Но в распределителях, т. е. магазинах, нет уже давно ничего. И у людей больше нет воли к жизни. Притулиться бы куда-нибудь и перестать существовать. И вот это состояние наступает катастрофически быстро в последней стадии голода. Мы так выголодались, что о ропоте, возмущении, поисках виновных в том, что не было запасов, что не направляют крупных сил на освобождение города или не сдают его, не может быть и речи. О немцах и не говорят. А они ежедневно нас обстреливают из дальнобойных. Варвары самые настоящие, и весь их расизм провалится как бред. 1871 год – осада Парижа[909]. Теперь блокада и уничтожение Петербурга – для чего?
Уже перемещение внимания[910] не помогает. Я ловлю себя на мечтах о завтраке с белыми булочками, ветчиной, шоколадом.
Вчера вечером прибрел Г. Попов. Света не было, так что я не разглядела его при моей коптилке. Очень удручен, очень устал, Ирина плохо себя чувствует, в квартире ниже нуля, жить нельзя.
По улицам бродят люди с ведрами, по воду. Ищут воды. В большинстве домов не идет вода, замерзли трубы. Дров нет. У нас, к счастью, часто бывает вода, и сейчас вот горит электричество.
Писем ни от кого нет.
Идет снег. Все умрем, и нас засыплет снегом. Во славу коммунизма.
Уже 8 часов. Надо ложиться спать. А то тяжело. До завтрашнего хлеба.
12 января. Не записывала давно, т. к. холод выгнал меня из моей комнаты. Просто не под силу стало спать, а главное – вставать и ложиться при нулевой температуре. Сплю в общей комнате на двух креслах и