[930], меня обогнал грузовик, высоко нагруженный голыми трупами. На грузовике была грубо слаженная клетка, трупы лежали в беспорядке. Первое бессознательное впечатление – архаические деревянные Христы с польских кальвариев[931]. Тела были, или мне так показалось, не мертвенно желты, а слегка подкрашены, розоваты, что и напоминало деревянные раскрашенные распятия кальвариев.
Лицом к решетке лежал мужской труп, одна рука была прижата к груди, левая высоко наотмашь поднята, как на кресте, волосы спускались на лоб. Это пронесшееся видение – одно из самых сильных впечатлений за зиму.
L’homme nu Вольтера[932].
Храбро водворилась в детской комнате. Температура – 2°. Затопила печурку папиным письменным ореховым столом и легла спать. Укутавшись под одеялом и шубой – всегда тепло. Другое дело, вставать утром и раздеваться вечером. Наутро рано, в начале восьмого, пошла в магазин в очередь за сахарным песком. Очередь вилась змеей взад и вперед по темному магазину (окна затемнены, у продавцов горят коптилки). Вдруг странный звон в ушах, очень скверно и боль в затылке, голоса: шляпу, шляпу-то подберите. Открываю глаза – лежу на спине под ногами толпы, соседки соболезнуют. Рука в муфте судорожно сжимает сумочку с карточками. Меня поднимают, ведут к окну, и опять я прихожу в себя на полу лежащей пластом на спине. Что это – смерть? Мне помогают сесть, и опять я лежу. Или это страшный сон с повторностью положений? И в голове все время фраза: «Тяжелее груз и тоньше нить», «нить», и слово «нить» мне представляется узким, острым и длинным мечом, прорезающим мозг. Мозг болит. Темно-черные силуэты толпы, и я на спине под ногами. Неужели это конец? Сердобольные люди подняли меня, усадили на столик, и я ухватилась за прилавок, почувствовала тошноту и сильнейшую головную боль. Тут я догадалась, что угорела. Я выбралась во двор, натерла лоб и виски снегом, поела снежку, отдышалась и вернулась в очередь. Соседки очень сочувственно позволили мне все время сидеть на столе, не передвигаясь спиралью по лавке, получила песок и ушла на весь день к Елене Ивановне. У нее и переночевала на кожаном кресле. 9-го вернулась к себе, вода замерзла. Так было дня два, потом стала натапливать до 4, изредка 5 градусов. Вася при встрече на коридоре сказал мне: «Если хотела у нас оставаться, в тепле, должна была вести себя приличней».
Елена Ивановна посоветовала мне предупредить управдома о том, что Наташа собирается открыть лицевой счет, что они могут прописать в мою квартиру всех Князевых и я останусь ни с чем.
Я пошла к Михеичу, который сказал, что этого он никогда не допустит.
Ожидая его в конторе, услыхала чудовищную историю. В квартире 98 нашего дома жила некая Карамышева с дочкой Валей 12 лет и сыном-подростком ремесленником. Соседка рассказывает: «Я лежала больная, сестра была выходная, и я уговорила ее со мной побыть. Вдруг слышу, у Карамышевых страшный крик. Ну, говорю, Вальку стегают. Нет, кричат: спасите, спасите. Сестра бросилась к двери Карамышевых, стучит, ей не отворяют, а крик “спасите” всё пуще. Тут и другие соседи выбежали, все стучат в дверь, требуют открыть. Дверь отворилась, из нее выбежала девочка вся в крови, за ней Карамышева, руки тоже в крови, а Валька на гитаре играет и поет во все горло. Говорит: топор с печки на девочку упал». Управхоз рассказал сведения, выяснившиеся при допросе. Карамышева встретила у церкви девочку, которая просила милостыню. Она ее пригласила к себе, обещала покормить и дать десятку. Дома они распределили роли. Валя пела, чтобы заглушить крики, сын зажимал девочке рот. Сначала Карамышева думала оглушить девочку поленом, затем ударила по голове топором. Но девочку спасла плотная пуховая шапочка. Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли. Дочку поместили в спецшколу. От нее узнали все подробности, рассказ управдома Ивана Михеевича.
12 февраля. Дежурила ночь, беседовала с санитаркой Машей Цветковой, средних лет женщиной: «Церковь убрали, Бога нет. А он, Батюшка, долго ждет, да больно бьет. Вот мы теперь за свои великие грехи и получаем. Блуд какой был! Больно нам, а Ей, Заступнице, разве не больно было, как Знаменье-то взрывали и рушили[933], он и стал громить. А Сергию преподобному не больно было, как его церковь рушили да каменный мешок на его место поставили[934]. Дурное вместо хорошего… Отвозила сегодня, – продолжает Маша, – шестнадцатилетнего мальчишку из нашей квартиры на общественный морг на улице Воинова. Видели бы вы, сестрица: во дворе штабеля покойников, кто как, кто на карачках… Одна такая симпатичная дама лежит, молодая, лицо круглое, волоса распущены, как живая; совсем голая лежит. Я выхожу, идет командир. Я ему и говорю: товарищ командир, зайдите в общественный морг, поглядите, как мы, ленинградцы, умираем, и скажите на фронте, чтобы нас спасали скорее, а то все умрем до единого. Ничего не сказал, пошел мимо».
С 16 на 17 февраля. 15 и 16-го сильные бомбардировки, оглушительно громкие. Много попаданий где-то невдалеке. Кажется, что деревянный огромный молот таранит мерзлую землю. Сегодня у меня ночное дежурство. Иногда кажется, что это уже не по силам.
Больные в нервном состоянии от канонады, многие не спят. Я иду в коридор, сажусь в угол дивана. Здесь не так слышно, да и своды замечательные. Недаром об них полутонная фугасная бомба испортилась.
Часа в два обстрел нашего района кончился, но долго еще слышался дальний гул орудий. Около пяти утра позвали к доктору Тройскому. Я боюсь, говорит санитарка, он хрипит. Ввела ему камфору, он не то дремал, не то был без сознания, рука все время подергивалась. Два раза будила Маева, говорю: «Доктор умирает». Маев не пришел. Вернулась в свою палату. Полное равнодушие, хочется спать.
В шесть заиграл марш, марш-бодрячок, веселый, бравурный, как раз подходящий к обстановке. Прибегает Шура Алексеева: еще надо сделать укол Тройскому, доктор Галкин зовет. «Бесцельно, – говорю я, – подождем последних известий». Цинично, но вся наша жизнь стала цинична.
«Нагая смерть гуляла без стыда»[935].
Сознаюсь, я тотчас же пошла, ввела камфору, и когда я вынимала иглу, он потянулся, открыл рот. Покойник, умерший, «новопреставленный» стал только трупом без могилы и креста.
Между двенадцатью и часом ночи мне надо было звонить в Горздравотдел о вывозе из больницы трех трупов; два из них лежат уже с месяц в помещении клуба, и, несмотря на холод, смрад пошел по всей больнице. Оттуда отвечают: все упирается в транспорт. Трупов не прибавилось?
Тройский умер, он не умер, а превратился в труп, только и всего.
Их столько, столько, что уже отворачиваешься на улице, когда везут навстречу. На днях вид одного из них меня как-то болезненно тронул и поразил. Две женщины везли на саночках черную мумию, ребенка лет 10, очень аккуратно зашитого в черную материю. Ручки на груди, весь силуэт напоминал на белом фоне снега египетскую бронзовую фигурку.
Живу на морозе. Утром 2 градуса, выше 8 не натапливается и тотчас же спускается. С Васей невыносимые отношения. Вчера я сказала Кате Князевой, что я прошу Веру носить мне воду и выносить грязную. За это я ей дам пропуск в столовую. Я добавила, что удивляюсь, как она сама, живя у меня всю зиму, до этого не додумалась. Вася и Наташа запретили Вере носить мне воду.
Я каждый день теперь приношу Сонечке обед, т. к. Наташа потеряла свои карточки (они пользуются моим пропуском в Музкомедию).
Я спешно шью Соне ватник на дорогу. Это все не считается. Бог с ними, им же хуже. Юрий прислал в Смольный Жданову телеграмму, прося разрешить Васе выехать в Ярославскую область, к себе он их не приглашает. Дурачки, на меня наплевали, поставили в невыносимые условия, а там отец их знать не хочет, если я не приму мер. Правда, я их уже приняла. 13 февраля уезжали Данько, и я дала им письмо Юрию, чтобы опустить за нашим «кольцом». Я писала ему, что очень советую выписать к себе Васю одного, устроить на работу, хотя бы помощником художника в театр, жестко заставить зарабатывать. Пусть сам сумеет встать на ноги, чтобы выписать семью. Ничего о наших взаимоотношениях я не писала, конечно, но сказала: надо Васю изъять из князевского курятника, т. к. мозги у них птичьи.
Пора Васе самому выплывать. Легче всего плевать в тот колодец, откуда пьешь.
19 февраля. По-видимому, наша артиллерия или авиация сбила немецкие батареи, т. к. все эти дни тихо. Зимой, такой суровой зимой, наши мужики справляются с немцем, и Blitzkrieg[936] отошел в область предания. Будут знать, мерзавцы, каковы russische schweine[937]. Но что дальше?
Я превращаюсь в пещерного человека. Получила 450 гр. мяса. Стала варить суп. Так хотелось вкусного бульона. Варила часа два, три, а потом не хватило терпения резать ножом и вилкой, взяла мясо руками и так и ела. Месяцев 6, а то и больше не ела мяса, надо думать, какова была моя жадность. Бульон же был безвкусен, без единого Fettauge[938].
1 марта. 26 февраля Вася уехал. Отъезд эшелона был назначен на 25-е, и в 9 утра мы отправились на вокзал. Присели перед отъездом, я благословила Сонюру гусевским складнем[939], Наташа сказала все нужные слова: не поминайте лихом и т. д. Вася же не простился. Я давно уже перестала обращать внимание на его выпады, повезла Сонечку, которая была посажена на санки в ватном мешке и была совершенно спокойна. На вокзале выяснилось, что эшелон пойдет 26-го, но посадка состоится.
На вокзале увидела М.Ф. Петрову-Водкину с Леночкой. Уезжают в Хвалынск, где К.С. выстроил для матери хороший дом. «J’ai tout vendu – les lits, les meubles, tout. J’еmporte ce que j’ai d’or et argenterie, dix mille roubles, mes fourrures, des promtovarы pour changer. Nous allons rester une année ou deux, je voudrais vendre la maison, qui vaut au moins 40 000 – j’eu acheterai une plus petite»