Отовсюду приходят мрачные слухи роста цен, голода, отсутствия продуктов.
В Верхораменье[993], медвежьем углу, картошка стоит 200 рублей пуд!
Вернусь к моим голодным дням. Как-то я все же их пережила. Сделала опять объявление на улице о продаже мебели и чемоданов. Пришла лишь одна милая девушка, учительница по черчению. Ей очень понравился наш «стиль комнаты», Васины натюрморты и маленький столик маркетри[994] (детский). Она мне за него предложила полкило гороха, 150 гр. сахарного песку и граммов 40 или 50 пшеничной крупы.
Хлеба в тот день у меня было только 250 гр. С каким упоением я съела пшеничную кашу, варила и ела горох, пила сладкий чай. 9-го меня пригласил обедать Богданов-Березовский в «Универсаль»[995] на Аничкин «усиленный обед», – она была больна. 10-го хлеба уже не было вовсе. Оставался горох, и я поехала с утра пить чай к Наталье Васильевне. Она покормила меня зеленым супом, кашицей и чаем с вареньем. На этом и кончилось мое бескарточное существование – с 11-го была уже новая карточка, был хлеб. Вот уж misère humaine[996]!
Алексей Николаевич прислал Наталье Васильевне с узбеками один кг риса, один кг сахара и масла, четверть чая, десять чесночин и луковицу. И это все! Стыдно. К ней приехал секретарь из Смольного и предложил ехать с узбеками в Куйбышев[997]. «Ведь ни для кого не секрет, что нас еще ждут большие трудности, что немцы готовят штурм» и т. д. С узбеками на самолете до Вологды, а там со всеми удобствами поездом. Наталья Васильевна согласилась, прося взять с собой няньку Лозинских, Грушу. Стала собираться, увидала, что в 20 кг ничего не уместить, ни белья, ни зимних вещей. Приехать нищей и сразу же обращаться за милостыней к Людмиле. Расстроилась и позвонила в Смольный свой отказ.
Узбеки улетели, и немцы их разбомбили не то в воздухе, не то в Вологде при посадке в поезд. Судьба.
О штурме и наступлении говорят на партийных собраниях, это я отношу к разряду официозно распространяемых слухов. Для чего? Может быть, чтобы ускорить эвакуацию. Наташа пишет нежные и заботливые письма бабушке, благодарственные за «заботы и устройство бабушки» – Елене Ивановне. Мне же ни она, ни Вася ни звука. Немножко больно. Но Вася же не человек. Зато от девочек письма полны такой нежностью, такой заботой, такой тоской. Как бы хотелось взять их на зиму, как бы хотелось, чтобы эта зима была уже человеческой. Надо денег, денег и денег, чтобы им послать, чтобы они покупали себе молоко и яйца, пока цены доступны. Молоко там стоит 10 рублей, яйца 15 десяток. А у нас молоко стоит 600 гр. хлеба литр, т. е. 240 – 300 рублей.
Вчера в первом часу зашла в Союз композиторов[998]. Начался сильнейший артобстрел по району. После одного разрыва дом затрясся. Говорят, снаряд попал в Фонтанку, другой около Аничкова дворца[999], есть жертвы. Мы перешли в коридор. Устала, устала, устала.
22 июня. Год войны, год блокады, год голода – и все-таки мы живы. Но в каком виде, в каком состоянии! Страшны те, которых видишь на улице, а которые умирают дома, в больницах? Елена Ивановна поступила в госпиталь на Васильевском острове, там главным образом дистрофики с дизентерией и без нее, с колитом и т. п. Она говорит, что у многих такие отеки, что тело превратилось уже в бесформенную груду с вздутым животом. Они умирают в полном сознании и очень тяжело.
Нужна эта жертва многомиллионным населением политически или стратегически? Может быть – да, нужна. Но все же это единственный, первый случай в мировой истории годовой блокады и подобной смертности. Конечно, совершенно неправильно, а для социалистического государства преступно, что одни слои населения питаются за счет других. Сегодня в столовой две женщины за моим столиком, две «иждивенки», рассуждали: дали бы нам поесть да полкилограмма хлеба – и мы тоже пойдем работать. «Я была рабочей, заболела, ослабла и не смогла работать, стала иждивенкой, а уж на иждивенческой карточке на ноги не подняться».
Поехали сегодня с Еленой Ивановной в Лесной, хотели в Удельнинском парке погулять. Не тут то было. Ну, мы пошли вдоль дач, воздух чудесный. Встретили мужчину, который нес в сетке редиску. Где купили? Сам продаю. Сколько? 100 грамм хлеба или 45 рублей. При всей моей бедности вытащила 45 рублей. Какая редиска! Больше года не ели сырых овощей или фруктов. В пучке было 15 редисок, очень крупных, с грецкий орех, сочных, крепких, чудесных. Хлеб у нас с собою был. Мы дошли до какого-то обмывочного пункта, где во дворе стояли скамейки, уселись и чудно позавтракали на солнышке под грохот артиллерийского обстрела. Где-то бухало и разрывалось. Не очень далеко, но длился обстрел, как всегда, недолго.
Эти дни я занималась товарообменом. Два кожаных чемодана и брезентовый портплед отдала за один кг хлеба, один кг пшеничной муки, грамм 200 гороха, 600 ржаной муки и 300 рублей денег. По рыночным ценам это выходит тысячи полторы. Хлеб, конечно, съела в первые же три дня.
Вчера Аннушка сварила суп из травы и пшеничную кашу. Я вернулась из столовой и с жадностью поела второй ужин. Сегодня после ужина пошла к Животовым, съела там блюдечко каши, вернулась домой, разогрела суп и сварила целую глубокую тарелку каши. Съела ее с маслом. Когда получаешь какую-то добавочную пищу, сразу же сознаешь, как хочется есть и как мало, как недостаточно того, что мы получаем. Только-только чтобы не умереть.
Чтобы досыта наесться, нам много надо. Столовая моя на Симеоновской находится рядом с бойким букинистом, а через улицу, на Литейном, Лавка писателей[1000]. Сцилла и Харибда, о которые разбивается мой финансовый корабль. Это совершенное безумие мне при моей нищете покупать книги. Но нахождение и покупка книг доставляют мне такое большое удовольствие, что я не удерживаюсь и утешаю себя тем, что надо будет – и продам.
Купила вчера «Записки» С. Порошина (10 рублей), первый сборник статей Ключевского, «Ранний итальянский гуманизм» Корелина, «Из истории русской интеллигенции» Милюкова, «Русский некрополь в чужих краях» вел. кн. Николая Михайловича, Послание шведского полковника Александра Лесли к царю Михаилу Федоровичу[1001] – шесть крайне интересных книг по русской истории стоили 26 рублей, а 15 редисок – 45!
Сейчас около 12 часов ночи. Пишу без всякого освещения, у окна.
Ни одной спички! Не выдают.
23 июня. Наши управленцы не скупятся на приятные сюрпризы. Получила сейчас повестку явиться с паспортом в райсовет по эвакуации. Сейчас идет бешеная высылка людей, т. к. иначе нельзя же назвать насильственную эвакуацию[1002].
При эвакуации человек теряет право на свою площадь и имущество[1003]. Для меня эвакуация равносильна смерти, и лучше уж покончить с собой здесь, чтобы не умирать от сыпняка в вагоне. Чудовищно. Целую жизнь собирала книжку за книжкой, если что и ценю, это умственный уют, свой угол. И вдруг все бросить и с 50 рублями в кармане ехать неведомо куда, куда глаза глядят. Может ли быть что-нибудь ужаснее, нелепее в своей жестокости, циничнее наших нравов, правительственного презрения к человеку, к обывателю. Слов не нахожу. Пойду завтра в Союз композиторов и скажу Валерьяну Михайловичу, чтобы делал что угодно, чтобы отменить эвакуацию, а то я в самом деле повешусь; к сожалению, отравиться нечем.
Вообще весело. В мое последнее дежурство меня вызвал к себе Воронов и сказал, что начальство мной недовольно, что я путаю распоряжения, что они не хотят меня увольнять, но чтобы я сама подала заявление и т. п. Я тотчас же подала заявление об освобождении меня от работы. Закржевская, эта сумбурная старая дева, державшая себя при Анне Ивановне тише воды, ниже травы, став начальством, создала возмутительную атмосферу в институте. Она кричит на всех, все кричат друг на друга. Она меня невзлюбила сразу, новая старшая сестра Вернандер с лицом гориллы оказалась скверной подхалимкой, кроме того, она все забывает, все путает и сваливает на других. Так, она спутала дежурство сестер, и в мое отсутствие свалила на меня. С Меерсон был целый ряд инцидентов. Зная, что Закржевская и Маев всячески выживают старейшего и лучшего доктора Галкина, Вернандер с ним страшно груба. Вообще ничего от прежнего института не осталось. Там сейчас 80 больных и 8 докторов, все бабы. Закржевская, Лихачева, Мушковская, Пшеничнова, Шибаева, Спевак, Суконщикова и Галкин. Все они на казарменном положении устроились, т. е. там живут и питаются. Одного Галкина выжили с питания.
Я была сегодня в Комитете по делам искусств, пытаюсь через Комитет получить первую категорию карточек, и кроме того, зайду завтра к Бондарчуку, попрошусь в Нейрохирургический институт[1004], он меня звал к себе. Ввиду эвакуации, пожалуй, лучше быть все-таки на медицинской работе.
Не поеду никуда – лучше повеситься.
В мои годы быть выброшенной на улицу, превратиться в нищую, без угла! С собой можно взять только 30 кг, взять столько, сколько можешь сама поднять и нести. Следовательно, мне надо брать не более 10 килограмм.
Я мечусь по комнате в бессильной злобе, как разъяренный зверь. Прочла для успокоения главу из Евангелия.
Лягу спать, утро вечера мудренее. Господи, спаси и сохрани.
2 июля. Шла утром после завтрака домой. Где-то далеко бухала артиллерия. Было похоже на икоту великана. Загрохотали зенитки. В толпе на углу Литейной и Пантелеймоновской никто не двинулся. Стали смотреть на небо, ища разрывов. Сегодня с самого утра и очень часто начинают стрелять зенитки. Очевидно, немцы пытаются прорваться в город.