рехи?» – «Еще дворянское происхождение». Он: «Ни то, ни другое, – делает следовательски хищное и загадочное лицо, – вот вы недавно публично осуждали правительственные мероприятия, критиковали и т. д.». Я: «Это ложь, да, ложь, потому что я никогда при публике, при посторонних не беру на себя смелость осуждать действия правительства. Я могу сама не все принимать, хотя бы уже потому, что я верующая, но я прежде всего люблю свою родину и не стану расшатывать ее организм. А кроме того, я все-таки не совсем глупа, чтобы вслух при людях говорить неподобающие слова…» – и т. д.
Он делает приятную улыбку; у него хорошие зубы. «Поговорим о ваших знакомых – с кем вы видитесь?» Я отвечаю, что почти ни с кем, большинство разъехалось, не до того было зимой, да и сейчас нет сил. Называю Елену Ивановну, так как он чуть ли не с самого начала спросил меня: «Почему вы так хлопотали за такого человека, как Плен?» Называю еще Наталью Васильевну, Белкиных, оговариваясь, что чуть ли не с год с ними не видалась. И больше ни одного имени. «А Кочуровы, это же ваши друзья: Ксения Михайловна, Юрий Владимирович?..» – «Я там почти не бываю, люблю больше всех…» Он: «Надежду Платоновну?» Я: «Нет, ее я совсем мало знаю, а Юрий Владимирович ученик мужа» и т. д. «Ах, Ксения Михайловна такая практическая женщина! А он уж слишком мягок, даже странно, что такие противоположные характеры сошлись. А вы знаете их друзей?» – перечисляет семью Кучерянца, Галю Уланову, которую я ни разу там не встречала.
Я объясняю, что за последние года 4 была раза два вечером, когда приезжал Юрий Александрович, а сама изредка заходила только по делу. «Ксения Михайловна любит народных и заслуженных, а я ни то, ни другое, я для нее интереса не представляю и поэтому не бываю».
Он так много говорил об Аствацатуровых, что у меня создалось впечатление, что донос на контрреволюционные разговоры идет от Ксении. Только у них слышишь такую архиконтру, которая мне всегда казалась провокацией. Левин мне ставит ультиматум: «Мы оставляем немного народа в Ленинграде, город будет военный, но они должны быть у нас все на виду, мы должны знать об них все. Поэтому я с вами буду встречаться и в дальнейшем, и вы будете меня держать в курсе того, что говорят и думают ваши знакомые, хотя бы только Толстая и Плен, этого уже достаточно».
Влипла! Я – сексот! Это здорово!
С час я протестовала, ссылаясь на свой прямой характер, на то, что я оскорблена, на то, что я поддерживаю знакомство с очень небольшим кругом людей, которых считаю честными и порядочными.
Ничего не помогло. Я подумала: толку они от меня не добьются, доносами и провокацией я заниматься не буду, тут хоть меня расстреляй. А ну их к черту.
Я ему это сказала (кроме последнего восклицания). «Да разве мы требуем? За ложь и провокацию вы первая будете наказаны».
И заставил меня подписать бумажку, что, во-первых, я никому об наших свиданиях не разглашу, а затем, что я и впредь буду выполнять поручения органов НКВД[1013]. Тут я тоже долго сопротивлялась, но тщетно. Мне в конце концов стало даже смешно. Я подпишусь, черт с ними. Paris vaut bien une messe. Но кто кого обманет, еще неизвестно. Если бы передо мной встало конкретное предательство, я пойду и на высылку, на арест, на расстрел. Я себя знаю.
Кончился наш разговор в 11 часов, и я получила задание написать короткую автобиографию и характеристику Толстой и Плен.
Вышли мы вместе, он шел в НКВД, на этот раз он шел рядом со мной, и мы дружески беседовали.
Из своей биографии он сообщил, что был морским инженером-конструктором; ему 32 года, и совсем седые виски. Очень сильное кровяное давление, так что он боится за свою психику. Я ему рекомендовала пиявки поставить. «Очень тяжелая работа». J’te crois![1014]
Назначил мне явиться к нему 13-го в 7 часов вечера.
Пришла домой – вот я и у праздничка! Страдает ли моя совесть, чувствую ли я себя навек обесчещенной и опозоренной? Формально, внешне – да. Но внутренно ничего не ощущаю, мне смешно, и они мне смешны.
Да, он мне еще сказал, что ему известно мое восхищение Красной армией. Он любит принимать загадочный вид и показывать свою осведомленность. Но кто осведомитель? Ксения – или Ксения через Цурмилена?
12 июля. Невероятная слабость. Ощущение полного истощения. 10 дней жизни на иждивенческом пайке, более чем голодном, дают себя знать. Неужели не хватит сил на такую интересную работу! Это будет ужасно.
А еще – embarras dе richesse[1015] – предлагают организовать кукольную агитбригаду для обслуживания торфо– и лесозаготовок и воинских частей. Это по требованию Ленсовета и горкома партии Лидия Семеновна Тагер, возглавляющая культшефскую комиссию, сказала мне вчера, что я ей очень нужна: «Мы хотим восстановить кукольные театры». При таком питании не хватит сил. Очень утомляет хождение в столовую. Ведь вот сейчас: туда шла пешком, в трамвай в 6 часов не попасть, и в столовой простояла полчаса в очереди – для чего? Чтобы получить соевую запеканку, кипяток вместо чаю и 5 конфеток (50 гр., они в бумажках).
В Управлении встретила Артура Эглита, он теперь председатель горкома художников. Рассказал он мне печальные вести. Вымерла вся семья Чупятова – и Леонид Терентьевич, и жена, и Андрей. Брат Л.Т. живет в пригороде, имеет корову, он за всю зиму не дал Леониду Терентьевичу капли молока и дал им всем умереть от истощения. А потом налетел, как коршун, и вывез все. Когда пришли из Союза художников, квартира была пуста. Целы ли картины, прекрасные натюрморты, все его эксперименты? Уезжал Вл. Лебедев. У него была лучшая в Ленинграде библиотека по истории западного искусства, он просил Русский музей или Эрмитаж взять библиотеку себе, – отказались, нет транспорта (нет интереса). Художники умирают, квартиры и имущество погибают. Умерли все в Театральном музее: Жевержеев, Шеффер, Нотгафт. Артур совершенно убил меня слухом, идущим из Фарфорового завода, о смерти сестер Данько. Я не хочу этому верить. Распространили же про Бобышева слух, что он умер, а он оказался цел и невредим где-то на Волге. Все это истерика и неврастения Елены Яковлевны: «Ах, с наступлением весны начнутся бомбежки, я не могу этого вынести!» А ехать куда глаза глядят трем больным женщинам! Бросили квартиру, почти все Наташины работы на произвол судьбы, что с ними? С Наташей? Это один из самых ценных для меня людей. И как узнать правду?
Вчера заходила ко мне Элеонора Алексеевна с Ниночкой. У нее всегда новые сплетни, то нас берут немцы, то приезжают американцы. Не знает, что делать. Вот посидела немного, пописала и отошла. Мне надо кабинетно работать, а не носиться по городу, по лестницам. Надо хлопотать о восстановлении телефона.
Завтра столько беготни, хлопот, и вечером еще быть на Некрасовой у Левина.
Я умру.
14 июля. Да-с! Вчерашний день был днем неожиданных разоблачений.
Днем я где-то моталась, затем написала на четырех страницах свою сухую автобиографию и два панегирика по полторы страницы Елене Ивановне и Наталье Васильевне и в 7 часов вечера была на Некрасовской, д. 19, комн. 13. Мой чекист в морской форме очень любезен.
Читает мои сочинения. Объясняя свою поездку в Париж леченьем детей, я написала что-то о «стрептококковой инфекции». «Что это такое?» – спрашивает Левин. Я объясняю. «Значит, осложнение?» – говорит он. Если он не знает, что такое стрептококк, не понять ему, что я пишу и о Наталье Васильевне: «Она эгоцентрична, но не эгоистка…»
Он находит, что написано мало. Надо развить, подчеркнуть все эволюции взглядов на войну, реакцию на события, политические взгляды Н.В. (Да, так я тебе и сказала.)
«Вот вы, например, – говорит он и делает “беспощадное” лицо, что мало гармонирует с его приплюснутым коротким носом с открытыми ноздрями, – вы недавно еще восхищались Тухачевским и говорили, что, будь он во главе армии, дела бы на фронте шли иначе».
«Я это говорила теперь?» – возмущаюсь очень искренно я (вспоминая, что правда, не так давно говорила о Тухачевском, но с кем? Вспоминать некогда, потом).
«Я это могла говорить в то время, когда Ежов, уничтоживший верхушку Красной армии, сам оказался вредителем и мог это сделать для ослабления армии и СССР».
«Вы видите, как люди лгут и передергивают, лишь бы донести».
Задерживает он меня недолго, опять улыбается, назначает мой следующий визит на 21 июля, прося написать побольше о Н.В. «Она поставила Толстого на ноги, без нее он никогда бы не сделался тем первоклассным писателем, каким стал».
Я о ней писала следующее.
Прежде всего, говоря о Н.В., надо сказать, что она талантливая женщина, талантлива как писатель и поэт, талантлива в жизни.
С большим вкусом во всех родах искусства, чего нельзя сказать об Алексее Николаевиче. Она – огромное на него влияние, удерживала от срывов. Практична, но расточительна до известной степени. Патриотична в высшей степени.
Выхожу от него и иду к Птоховой.
Мучительно напрягаю память: с кем я говорила о Тухачевском? Могла говорить только с кем-то близким, нет, тут не Ксения.
Да, я сидела у круглого стола и говорила – здорово! – с Еленой Ивановной! Только с ней я откровенна была до сих пор, как с самой собой.
А он дурак! Il a donné dans le panneau[1016] и, желая озадачить меня своим всезнанием, открыл свои карты – разоблачил сексота.
Самое важное теперь не подать вида, что мне известны их сношения, но уж теперь меня не поймаешь. Кто бы мог думать, а? Я ведь ей рассказала все, о чем меня Левин спрашивал, что я ему говорила, одним словом, вела себя так, как должна была вести себя и она, и всякий порядочный человек. Как возможно с ее стороны другое отношение, не пойму. Мне было очень больно. Это уже предательство – и от кого?
Это не только une messe…