[1036], а НКВД тратит время на мои допросы. И время, и деньги, оплачивая Левину явочную квартиру за те два часа в неделю, которые он на меня расходует. Чего ради? Без толку.
Я хочу добиться приема у начальника НКВД и просить избавить меня от этих визитов. В конце концов, пусть арестуют, вышлют по этапу. Эка важность. Схожу к Тихоновым.
Как скучно здесь. Надо поскорее выписаться. А если заболею, буду проситься к Бондарчуку.
Что мне надо будет делать дома:
1) Зайти на квартиру С.С. Некрасова – не сохранился ли черновик статьи о театре. Вообще собрать сборник. Для статьи в Институт театра и музыки.
2) Повидаться с Бродянским, Гаком, Раздольской, Натаном, Ковалем, Марией Михайловной, Н.П. Эберт, разыскать ее учениц. Узнать о Нине и Аде Милорадовой. Позвонить Птоховой.
3) 18-го или 21-го быть у Загурского. С ним о бригаде, вознаграждении, категории карточек.
4) Устроить пьесу. 5) Продажу чего-нибудь, организовать запас, хотя бы в 1 килограмм крупы на всякий случай. Сделать деньги, покупать зелень. Покончить с дистрофией. Писать статью: может быть, к кукольным присоединить ТЮЗ’ы. Зайти в ЛОССХ к Эглиту, устроить пропуск-разрешение на зарисовки в городе.
Из больницы написаны письма: Римскому-Корсакову, Васе, Саше Борисовой, девочкам, Якуниной, Деммени, Бродянскому, Милорадовой, Коноваловой, Гаушу, Богданову-Березовскому.
16 августа. Вчера приходила Елена Ивановна, уговаривает лежать здесь подольше. Зачем это? Ей наконец милиция перерегистрировала паспорт и выдали карточки. А с 1-го по 9-е она была без карточек и очень ослабела за это время. Это надо придумать: лишить человека хлеба и всякого питания неизвестно за что. Как выяснилось из бумаг в милиции, ее высылка приостановлена еще прошлой осенью (после моих хлопот), а сейчас, летом, новой повестки она не получала. «La Russie est le pays des formalités inutiles» (de Custine)[1037].
17 августа. Утренняя сводка: сдали Майкоп. Отступили на новые рубежи у Минеральных Вод. Бои в Воронеже.
Вспоминаю свое пребывание с театром в Майкопе в 1938 году, прогулку на Курджипе[1038], амфитеатр гор, покрытых виноградниками, снежные вершины где-то далеко, в тучах. И у подножья этой красоты – нищие колхозники, полуголые дети. И ни грозди винограда. Рады ленивые и лукавые – мы получаем по заслугам.
Что дальше? Немцы возьмут Грозный, возьмут Баку. А север: Ленинград? Мне иногда кажется, что американцы договорятся с Гитлером за русский счет и получат Север на разработку. Петербург будет porto franco[1039] для западных держав, не для нас, конечно, проворонивших свою родину.
Боже мой, Боже мой, сколько еще десятилетий пройдет, сколько крови прольется до тех пор, пока Россия «воспрянет ото сна»[1040], отдохнет, придет в себя, осознает себя и станет вновь великой державой. Больно, больно, бесконечно больно. Сердце ноет, не хочется думать. И об этом стараются свыше.
Кончилось утреннее сообщение Информбюро, начался концерт. Какие-то менуэты или гавоты, по-видимому, конца XVIII века… Мелодия первого напомнила мне «Il était une bergère, et ron et ron petit patapon…»[1041] да, «petit patapon»! Как хорошо, что Театр марионеток повозил меня по всем тем местам Северного Кавказа.
Встретила здесь в больнице Книжника. Когда я с ним познакомилась в Париже в 1908 или 7-м году, его звали Израиль Самойлович, теперь он Иван Сергеевич. Познакомила меня с ним тогда Стазя Грузинская, увлекавшаяся тогда религиозно-философскими кружками. Дружила с Бердяевыми и Мережковскими. Книжник был тогда анархистом чуть ли не христианского толка. Был он не от мира сего, у него была хорошенькая жена Вера Исаевна и свояченица Дина Исаевна Фейгина (у которой я из озорства крестила сына вместе с Мышенковым).
Вернулись они в Россию. У него был брат, ходивший в полушубке и папахе, рослый детина, рисовавшийся под казака. Жена предпочла казака витавшему в эмпиреях мужу, родила двух хорошеньких ребят, адюльтер открылся, и они разошлись.
Когда я в 24-м году ехала в Париж, на какой-то узловой пересадке я встретила дочку Веры Исаевны, она ехала тоже в Париж, мать там держала пансион.
Иван Сергеевич женился, у него дочь 22 лет. Он погружен в исследования, очень много работал над участием русских революционеров в Парижской коммуне[1042]. У него дистрофия, проявляющаяся главным образом в слабости в ногах.
Вид у него неплохой, живые большие глаза горят. Он не производит впечатление исхудавшего, а ноги отказываются ходить. Большинство больных здесь страдают тем же, еле-еле ходят, ноги часто отекают.
В 1909 году, когда я жила вместе с Наташей Данько, Книжник как-то пришел ко мне просить приюта на ночь и ночевал, скрывался от полиции. Я об этом совсем забыла, он мне напомнил.
К нам привели новую больную, старуху лет 70. Волосы ей обрили, она похожа не то на скопца, не то на старого японца или казанского татарина. Лицо коричневое. Наша больная Иванова ее узнала. Она оказалась женой дворника их дома Евгения Жиркова. Они разговорились. У Жирковой в январе умерли муж и деверь. «Когда умер муж, я так тогда изголодовалась, говорю сыну: “Разрежем его, сжарим, есть охота”. Сын закричал: “Ты что, мать, с ума сошла?” И на другой же день вывез отца. А я нисколько бы не побрезговала покойником, – очень изголодовалась».
Говорит она плаксивым высоким голосом, скорее ноет, чем говорит, сильно окает, совершенно беспомощна. Сын еле дотащил ее сюда.
Это не помешало ее соседке всю ночь провести в тревоге: «А вдруг как возьмет нож да и зарежет, и очень просто!..» O tempora…[1043]
Наталья Васильевна недавно рассказывала мне тоже о нравах. Встречает она на Большом проспекте знакомую старушку, вдову профессора (забыла фамилию). Та плачет в три ручья: «Меня ограбили…» – «Кто ограбил?» – «Милиционер ограбил, как на большой дороге. Иду я мимо булочной Лора[1044]. Вижу: женщина продает кусок мыла, просит 200 грамм хлеба, а у меня всего-то 300. Я стою и раздумываю, нахожу, что дорого. В это время милиционер цап меня за руку: гражданка, спекулируете, идем в милицию, полу́чите 5 лет. Протесты и уверения не помогают. Отходим. “Снимай часы, дома есть еще что-нибудь? Приду к вам в семь часов”».
Наталья Васильевна пришла в ярость и повела старушку обратно, нашла милиционера. Потребовала часы. Милиционер было заартачился: «Гражданка, какое право?» Тут Наталья Васильевна начала с того, что назвала свой адрес (дом правительства[1045]) и своих соседей: Попкова, Маханова, Кузнецова, затем свой титул: жена депутата Верховного Совета. У милиционера дрожала челюсть, он посерел, дрожащими руками расстегнул браслет с часами. «А если вы попробуете прийти к гражданке в 7 часов, то все будет известно где надо, и вам не пять лет, а расстрел».
Подобный же случай произошел с Надеждой Павловной Филипченко; ее обобрала девка-милиционерка, взяла продукты, кольцо, пришла с ней домой и еще забрала драгоценности. А Коновалова шла по Васильевскому острову от Лишева, у которого купила за 50 рублей коробку гильз для знакомого. Несла ее в портфеле. Милиционер остановил ее, велел открыть портфель, отобрал гильзы. Она пошла в участок, затем вернулась к Лишеву и с ним вместе пришла в милицию, никакие доводы не помогли, гильзы остались у милиционеров.
19 августа. Wolken in Himmel, Segler der Lüfte…[1046] белые облачка несутся по чудесному голубому небу над полуразрушенным домом, и некуда с ними полететь. Нет места на земле, где было бы сейчас уютно. Конечно, в Америке, в центре, в богатой вилле… Улетайте, облака, без меня, будем ждать своей участи. 2 раза рисовала юношу-дистрофика, Эпсуля, 17 лет. Нарисовала, должна сознаться, очень хорошо и очень похоже. И мой автопортрет неплох. Нельзя ли бы мне как-нибудь это мое умение применить и разменять на монету или пищу?
Утренняя сводка: ожесточенные бои у Пятигорска, о Минеральных Водах ни звука, очевидно, мы отступили «с большими у немцев потерями».
25 августа. 20-го я вернулась домой. Я была счастлива, как маленькая, которая видит свои прежние игрушки. Какое наслаждение быть одной, не слушать бабьих разговоров, все одних и тех же, каждый день с утра до вечера, спокойно читать, и писать, и спать. И при всей скудости рационной столовой я здесь сытее, чем в больнице. А в особенности 20-го у меня оказались какие-то лишние талоны, по которым я получила на ужин четыре порции каши, лишние щи и желе да еще 200 гр. урюка сухого. За две недели я первый раз была вечером сыта.
Начала собирать материалы для работы, и все без толку. Гак в командировке, бухгалтерша театра Деммени перегружена работой, просит отложить свидание до будущей недели, приема у Загурского добиться невозможно – отвратительная секретарша. В течение пяти дней Бродянского было не поймать. Сегодня наконец добилась свидания с Фаянсоном и Бродянским. Вообще, по-видимому, все дело агитпропаганды на фронте в руках евреев. Фаянсон, Бродянский (агитвзвод), Подкаминер – эстрадные бригады, Шкроева – молодежный ансамбль.
Во Дворце пионеров во главе Натан, художественное руководство Гольденштейн Марии Львовны. Все они очень милые, даже внешне не с ярко выраженным типом.
А где же русские? Артисты русские, добровольцы, chair à canon[1047]. Им, очевидно, не доверяют. Русские мягкотелы, мягкодушны. Лозунг сегодняшнего дня: убей немцев. Убей их побольше. Это еврейский Иегова