Я устаю и голодна. Я шла как-то по коридорам ДКА[1072] и увидела на полу два крохотных кусочка хлеба с советскую копейку – я их подняла и съела! Когда я встречаю людей, несущих хлеб, мне делается физически дурно. А денег нет.
Ленинград живет сейчас под знаком дров и овощей, листьев главным образом. И как зимой все тащили гробы и мертвецов, так сейчас, как муравьи, тащат доски и бревна, возят их в трамвае, на тележках.
А о Сталинграде, бедном Царицыне[1073], где происходит ожесточеннейшее и кровопролитнейшее в мире сражение, никто не думает и не говорит: запастись бы хряпой[1074] или капустой, ботвой от турнепса, какими-то досками, перезимовать лучше, чем в прошлом году, – единственный помысел, а что там, за кольцом блокады, творится, все равно. Лишь бы пережить, выжить.
Остродистрофические женщины, которые еле передвигали ноги в начале лета, исчезли, их больше на улицах не видно. Вероятно, перемерли.
У женщин средних лет вид нездоровый, кости черепа обтянуты кожей. Среди молодых девушек очень много цветущих, все блондинки очень светлые при явном участии перекиси, причесаны все одинаково à lа Аполлон Бельведерский; спереди надо лбом два локона положены, а сзади грива до плеч. У всех этих девиц очень хорошенькие новенькие туфельки и такие же чулочки. Ходят очень быстро и очень весело.
У юношей вид нездоровый, дистрофический.
2 октября. Мы покрылись корой; инстинкт самосохранения создал этот панцирь над нашими нервами, т. к. иначе пришлось бы сойти с ума.
В поисках кукловодов я спросила у бухгалтерши Деммени о Немковском, главном и лучшем работнике совхозно-колхозных петрушечных театров. Застрелился. Был призван в Красную армию, был на фронте. Немцы повели наступление, Немковский был тяжело ранен в обе ноги, даже, говорят, будто бы оторвало обе ноги. Чтобы не попасть в плен, застрелился на глазах у товарищей. Он еврей.
Нина Барышникова повесилась от голода. Ада Гензель с ней видалась, подкармливала ее немножко, всегда посылала что-нибудь Андрюше. В декабре она слегла. (Была у нее, как и у меня, продуктовая карточка первой категории.) Говорить могла только о своем голоде, о смерти. Ада ее навещала, пыталась воздействовать на нее, подбодрить, но тщетно. Последний раз Ада была у нее 28 декабря. 7 марта Нина, как всегда, отправила Андрюшу за хлебом. Вернувшись, он нашел дверь запертой. Влез на дверь и сквозь фрамугу увидал, что мать повесилась. Он выломал стекло, снял Нину из петли – было уже поздно, она умерла.
Андрей продал ее вещи, кое-как кормился первое время, затем отец, А.А. Голубев, поместил его в больницу на Бронницкой[1075], где он и умер. Что может быть страшнее этой истории?
А вот факт, относящийся к отделу «Времен и нравов»: соседка Елены Ивановны спокойно рассказывает ей: «Сестра больна и навряд вернется из больницы, вот я ее вещи и продаю. Зять тоже не вернется. Его арестовали – он крал детей, резал их и мясо продавал».
Бедного Маширова отвезли сегодня в больницу с сильнейшим сердечным припадком. Бедного старика, ему же много за 60 лет, заставили руководить сломкой домов для отопления института.
Эта заготовка дров превратилась у нас в какую-то дикую оргию. Отправили совершенно неопытных людей, мужчин и женщин, ломать двух– и даже трехэтажные дома. Много убитых, масса искалеченных. Ада Гензель, которая сейчас работает сестрой-хозяйкой в Мариинской больнице, рассказывает, что больница полна ранеными с построек. Одной сестре перерезали сухожилие – она не будет владеть ногой. При Елене Ивановне на соседней постройке двое убились насмерть.
Приходится ходить по балкам на высоте второго-третьего этажей – кто же это может?
Ехала в трамвае, одна женщина жаловалась другой: «Домик мой маленький, каких-нибудь десять кубометров еле выйдет из него дров, – рушили, пропадает огород, куда с собой повезу, под кроватью, что ли, бочку с капустой ставить?»
А сосед Алексей Матвеевич ломал дом в Шувалове[1076], трехэтажный, великолепной постройки; такому дому стоять бы и стоять. Поселить туда жителей из мелких, старых домов, у них бы, по крайней мере, не пропало бы ни имущество, ни запасы, ни огороды. А у нас стригут все под гребенку, не считаясь с жизнью и людьми. Это называется, оказывается, «штурмовщина».
Я рассталась со своей столовой. Меня прикрепили к столовой моих соседей, их учреждение в нашем же доме 8. Питание очень посредственное, но я получаю 500 гр. хлеба (это великое дело) вместо 400 и все продукты также по первой категории, и нет сои. Но зато я лишена поучительных разговоров столующихся иждивенцев.
Как-то за обедом у меня были соседями женщина в вязаном платке, типа прислуги из хорошего дома, средних лет, и усатый мужчина, может быть еврей, но без акцента, нечто вроде ремесленника. Оба с карточками третьей категории, иждивенцы.
Он: «Удачно сейчас купил хлеб у военного, 250 рублей заплатил. Он предлагал карточку на декаду, но хотел сразу получить 1200 рублей, у меня с собой не было. Он сказал – берите, потом сосчитаемся».
Она: «А я дала 1000 рублей. Уже выкупила 300 грамм крупы, 300 масла, мясо и т. д. (я не помню дозы по карточке первой категории). Не знаю уж, как будет считаться».
Откуда у них деньги? И постоянно слышишь, что покупают хлеб, у всех наквашенные овощи и т. п.
А мы только зубами щелкаем. Перед своими именинами я получила 100 грамм какао и 150 конфет – под шоколадных. Пришла Наталья Васильевна, и мы с ней досыта напились водяным, но густым какао с конфетами, мелко нарезанными для количества. Какао же я угостила и соседей. От них я получила роскошные подарки. О.А. преподнесла мне полкило хлеба и бутылочку витамина С, а он принес вечером граммов 200 масла (это по рыночной цене 300 рублей). Когда я рассказала Наталье Васильевне об этом: «Ну как я за вас рада, значит, и у вас будет своя Лариса, сейчас без Ларисы не проживешь, и это большое счастье, что у вас так сложились обстоятельства. Теперь вы с голоду не умрете».
А на свои именины Н.В. угостила меня роскошным обедом: был замечательно вкусный винегрет, затем борщ с консервным мясом, тушеные овощи с пшенной кашей и молодая картошка!!! Тут можно наставить целую строчку восклицательных знаков. Тушеные овощи состояли из мелко нарубленных стеблей турнепса и самих плодов. На третье кофе с сахаром. Обедала ее милейшая соседка М.Н. Филиппова, и попозднее пришла Верочка Дранишникова, прелестная двадцатилетняя девочка, товарка Мити по консерватории, ученица Каменского. Т. к. консерватория закрыта, Каменский преподает в Музыкальном техникуме[1077], куда перешли и его ученики. Верочка учится у него седьмой год. Она очень болела, мать ее еле поставила на ноги после сильной дистрофии.
Каменский несколько раз намекал, чтобы ученики платили ему продуктами, причем плату за преподавание он получает в техникуме, добавочное вознаграждение, да еще продуктами, это уже просто взятка. Как-то Верочка, скопив деньги, принесла Каменскому кочан капусты (1 кг – 100 рублей!), Каменский и в особенности Бушен были в восторге: ах, как ваш кочан нас выручил!
У него академический паек, у обоих первая категория. Живут в Александринском театре, с электричеством.
На днях, когда она уходила, он загородил ей дорогу и опять сказал, чтобы она позаботилась о плате за учение продуктами, что те гроши, которые он получает в техникуме, не могут быть достаточной оплатой. Верочка возмущена и не знает, что делать.
Я все ждала чуда, ждала Сашу, который бы приехал и спас меня от голодной смерти. Я говорила в отчаянии, конечно в отчаянии: soeur Anne, soeur Anne, ne vois tu rien venir – пыль не вилась по дороге.
Братья приехали с заднего крыльца, задворками в лице Ивана Михеевича, поселившего ко мне Колосову и Алексея Матвеевича.
Ольга Андреевна спасает меня по-настоящему от голода. Они очень довольны комнатой, и квартирой, и мной и, очевидно, считают, что за это надо платить (le pas-de-porte[1078]) из своих излишков.
То и дело вечером О.А. приносит мне каши, такие порции, каких в столовых нам не дают, приносит хлеба. Это меня развращает, я помимо моей воли начинаю ждать подачки. Возмутительно, но с голодом ничего не поделаешь.
Делает она это очень мило и тепло и боится только одного: как бы я не обиделась. Уж до обиды ли. И мне как-то спокойнее за будущее на душе стало, уютнее.
А вот на Елену Ивановну я обозлилась. Она пришла накануне моих именин, т. к. 30-го дежурила. Уходя, она как бы забыла какой-то пакет, я ей подаю – нет, это для вас! Я смотрю: чуть ли не полная полукилограммовая банка с кильками. Весь вечер шел разговор о том, как она голодает, т. к. у нее пропали продуктовые карточки на всю декаду, по мнению Е.И., их украла соседка.
Я уже несколько раз просила Е.И. не приносить мне еды, эти «вспомоществования», непосильные ей по ее средствам, не нужные, меня всегда оскорбляли. И теперь я ей сказала, что ни за что килек не возьму: «Ну тогда я больше к вам никогда не приду», – сказала Е.И. и ушла.
А я, ввиду моего «уплотнения»[1079], т. е. переезда из четырех комнат в две, просила ее прийти и убрать свои вещи, часть взять к себе… Ничуть не бывало. Я вожу ее вещи с квартиры на квартиру уже 10 лет, ими не пользуюсь, а она, увы, и ухом не ведет.
И еще предает.
4 октября. Утром занялась приведением в порядок шкафа с книгами по искусству. Пилила доски, чтобы сделать лишнюю полку. Стучат, Анна Ивановна говорит, что ко мне пришли из Дома Красной армии. Молодой человек в синей гимнастерке. Веду к себе в комнату. «Вы помните Левина, он в длительной командировке, – я видела Левина вчера на улице. – Я хотел бы с вами познакомиться». Вот те и здравствуй. Не уйдешь никуда, как мышь от кошки. А я надеялась, что обо мне забыли. Анатолий Васильевич Аксенов. Может быть, это кличка. Русский, правильные черты лица, очень глубоко в орбитах сидящие глаза, широкая нижняя челюсть, лицо умное и скорее приятное. Небольшого роста, шатен. Не помню, на какой мой вопрос он ответил мне следующее: «Против вас мы абсолютно ничего не имеем, мы знаем вас как человека большой культуры, и вы сами знаете, как мало таких осталось, человека приятного, подлинно советского, с вами также хочет познакомиться наш начальник. Нам интересно, чтобы вы следили за вашими знакомыми, в частности за Кочуровым, чтобы кто-нибудь не возымел на него дурного влияния. Я слышал песни Кочурова, они очень патриотичны, но мало ли: человек может поколебаться, подпасть под дурное влияние. Постарайтесь побывать у Кочурова. Нас интересует Плен. Что делает Толстая? Значит, активная общественница?»