Просил разрешения заходить еженедельно. Я опять ему говорила, что толку от меня никакого не может быть, вижусь я с очень немногими, все поразъехались, перемерли и т. д.
«Мы не собираемся и не рассчитываем хватать звезд с неба, нам совершенно достаточно того, что вы сообщаете».
Он гораздо умнее и приятнее Левина; «беспощадного» лица не делает, следователя не изображает, просто беседует.
Странная у меня роль.
8 октября. Увы, это ужасно, слухи о гибели Наташи Данько и Е.Я. и матери подтверждаются.
Сегодня Зоя Лодий, Тамара Салтыкова и я, мы сговорились встретиться в 12 часов на проспекте В. Володарского у Наташиного дома.
Я приехала раньше них, зашла к какой-то женщине внизу: квартира давно пустая, ничего там нет, будет общежитие. Пошла к управхозу: молодая девица, работает с мая месяца, прежняя, Афанасьева, умерла. Ничего знать не знает. Квартиру нашла полную мусора, велела все сжечь.
Пошла к дворничихе. Все шкапы и столы заставлены Наташиными статуэтками. И шкафик красного дерева Данько.
Квартира стояла открытая. Ее заколачивали, и в тот же день кто-нибудь взламывал.
Сначала дворничиха объявила, что все вещи ее собственность, потом, когда я попросила ее продать мне часы, вернее, раму для часов (группа), она заявила, что вещи не ее, а даны ей на хранение управхозом. Тем временем приехали З.П. и Т.С. Мы пошли на завод. Письма не оказалось. Это письмо было на имя некоего Родина от сотрудника из Ирбита, куда эвакуировался завод и Дикерман. Н.Я. по дороге заболела сыпняком и, приехав, умерла. Елена умерла по дороге. Мать, кажется, тоже умерла.
Как это ужасно. И как вообще трагична Наташина судьба. И зачем они уехали? Все это – истерия Елены Яковлевны; может быть, влияние нервозности Анны Ахматовой; но одно я знаю: Наташа ни за что бы не уехала, если бы Елена этого не требовала, не боялась бы бомбежек. Она мне говорила: с первым теплом, с первыми весенними днями немцы возобновят налеты, я не могу, не в состоянии переносить бомбежки.
Уже середина октября, что будет завтра – одному Богу известно, но весну и лето мы прожили спокойно, а они – погибли.
И как они могли так все бросить еще с осени на произвол судьбы, не перевезти фарфор, книги в город?
Наташа оставила мне доверенность в последний день своего пребывания, но доверенность не нотариальная. И что я могла предпринять, когда не ходили трамваи и когда вообще транспорт достать невозможно. Я говорила с Корниловым П.Е., не мог ли бы Русский музей дать машину. Ни в коем случае: нет ни бензина, ни машины.
Мне бесконечно больно на сердце. Я очень ценила обеих сестер, я всегда им говорила, что у них дома я дышу горным чистым воздухом. А Наташу я очень любила. Я соберу все ее карточки и запишу все этапы нашего долголетнего знакомства.
После завода мы пошли с Салтыковой в райсовет. Зам. председателя просил вызвать к себе управхозшу: «Изъять вещи у людей, расхитивших их, – дело тонкое. Надо людей не обидеть, чтобы они не подумали, что их обвиняют в воровстве (взять из брошенной квартиры вещи – не воровство) и что им будет за это какое-то наказание».
Тамара берется вести это дело, но предупреждает, что вещи, конечно, музею не отдаст, у них все есть, а возьмет себе, благо у меня уже есть Наташин фарфор.
Я ей даю доверенность, передоверяю.
Имеет Тамара вид очень расстроенный. У меня под влиянием рассказов Валентины Андреевны Щеголевой к ней очень недоверчивое отношение, но – кто ее знает?
10 октября. Была у Кочуровых. Юрочка играл и пел свои песни. Замечательная музыка. Подлинное вдохновение и романтический пафос. «Песнь о Ленинграде»[1080] (трагическая) и «Клятва ленинградки» произвели на меня потрясающее впечатление.
И текст хорош:
«Бойцами стоят наши зданья,
Им раны бинтует пурга» – последняя строчка очень хороша.
Ю.В. проводил меня домой; был уже одиннадцатый час, была ясная звездная ночь, я ему сказала: не может быть побежден народ, когда в невыразимо тяжких условиях Шостакович пишет 7-ю симфонию, а Кочуров такие вдохновенно-героические песни. Я была потрясена, какой-то большой подъем духа вызвала во мне эта музыка.
Мне кажется, и я это тоже высказала Юрию Владимировичу, что эти песни с их военной героикой очень благотворно воздействуют на его творчество; вырвут его из прежней несколько элегической настроенности. Он со мной согласился.
Что-то делает и сделал за это время мой Шапорин? И где он?
12 октября. Вчера, ровнехонько в 10 часов утра, как было условлено, явился мой новый «друг» Аксенов. На этот раз в штатском пальто. Попросил записать ему мои впечатления о посещении Кочуровых. Я написала следующее:
«Была после долгого перерыва у Кочуровых. Нашла в настроении всего семейства большой сдвиг. Если прежде, год тому назад, изредка проскальзывали упадочнические настроения, то теперь я не заметила этого совсем. Царит бодрое настроение. Не знаю, влияние ли здесь патриотизма Юрия Владимировича или духа Дома Красной армии, но перемена большая. Юрий Владимирович играл мне свои песни. Человек, который пишет такие подлинно вдохновенные патриотические вещи, не может быть неискренним».
Аксенов поинтересовался, о чем говорили. Всех интересовало постановление об отмене полковых комиссаров[1081].
«Припишите, пожалуйста, какую оценку высказывали, нам очень интересно, положительно ли отнеслись».
Ну, конечно, я написала, что отношение положительное, что единоначалие улучшит маневренность армии и т. д.
Не стану же я писать, что это «американский орех», как сказал Кочуров, что все это время в Москве шли совещания с англичанами и американцами и что, очевидно, это постановление вызвано требованием союзников.
Довольно болтунов.
Вообще – я странный сексот.
Я так и сказала Аксенову: я могу взять на себя только воспитательную роль, охрану моих друзей от дурных влияний, другого от меня ждать не приходится. «Ничего, Любовь Васильевна, вы делаете большое государственное дело».
Здорово! Мне не очень понятно все это.
Побыл у меня с полчаса, придет в следующее воскресенье. Это все-таки очень нудно. И ничего не поделаешь, никуда не уйдешь.
В ДКА вызвал меня т. Непомнящий (тоже еврей) – руководитель самодеятельности: не возьму ли я на себя организацию семинара кукольного дела. Хочет вызвать из армии с фронта человек пятнадцать – обучить их быстро водить петрушек, чтобы они уже сами организовали у себя бригады.
Был на фронте и видел, как замечательно реагировали бойцы на игру петрушек, крайне примитивную.
15 октября. Была у Животовых. Наталья Ивановна читала мне свои новые стихи, большую почти поэму о Ленинграде. Прекрасные стихи, сильные, глубокие; она очень выросла, даже просто неузнаваема как поэт.
Такой тяжелый, мучительный год, фантастическая зима ко всем тем ужасам, которые пришлось переживать, и такой творческий подъем, как у Кочурова, Натальи Ивановны, Натальи Васильевны. Меня это потрясает и подымает мой дух.
Нет, мы не погибнем.
Все время где-то гремит канонада сегодня, после нескольких дней передышки. Ольга Андреевна принесла со службы слух, что утром было неблагополучно у Нарвских ворот, оттуда бежали, может быть десант? Канонада сейчас (половина одиннадцатого вечера) похожа на храп великана. Почему-то вспомнила тютчевское: «И демоны глухонемые Ведут беседу меж собой»[1082].
Утром была в церкви, подавала за упокой папы – 10-го минуло 30 лет со дня смерти. Подала отдельно за «новопреставленных» Наталью, Ольгу, Елену Данько, Екатерину, Маргариту Князевых, жертв этого года.
Отдельных панихид теперь не служат, приходится подавать на общей панихиде, но если дать дьякону демонстративно десятку, он как-то выделяет поминовение. «Цыпленок тоже хочет жить»[1083].
Долго стояла перед Спасителем, молилась за всех близких, молилась и за дальних, за Россию, за себя. Вид Спасителя наполняет душу покоем. Так тихо, тихо делается на душе.
Как Петербург красив и меланхоличен осенью. Сейчас осыпаются последние листья, но недели две-три тому назад золотые и багряные деревья Летнего сада стояли как в сказке.
Я шла мимо Казанского собора. За колоннами ярко светились желтые, рыжие, красные пятна сквера за решеткой, а внизу между колонн лежали два поросенка, как я их называю, два стратостата – один серебряный, другой зеленый.
Возвращалась из Дома Балтфлота по набережной[1084]. Был тихий день без солнца, но и без тумана. Панорама Невы была в серо-серебристых сизых тонах. Темной коричневой массой выделялся Исаакий на фоне светлых жемчужных облаков. На первом плане на Неве стоял черный замаскированный корабль с большими трубами. Пейзаж походил на старую гравюру. Обидно, что рисовать нельзя, не дают пропусков. Хорошая бы получилась акватинта[1085].
Из головы не выходит Наташа Данько, ужасная судьба всей семьи. А как я уговаривала их переехать ко мне после Васиного отъезда. Их гибель понемногу начинает доходить до меня, до нутра.
18 октября. Вчера ночевала у Натальи Васильевны. Она накормила меня до отвала обедом. Гороховый суп, на второе каша, консервы мясные и тушеные с пшеном, мелко нарезанные овощи. Все очень вкусно и, главное, всего много, а не гомеопатические дозы рационов, которые только возбуждают аппетит, никак его не утоляя.
Запили обед настоящим молоком, которого я не пробовала уже года два, пожалуй.
Потом Н.В. читала свои воспоминания, этапы своего детства, юности[1086]. У нее чудесный язык, очень четкий, реалистический, но отрывки все же носят характер (на мой взгляд) стихотворений в прозе. Образы очень яркие, очень ощутим аромат Москвы конца XIX века и начала XX.