[Cетовали актеры, что открылся театр драмы (худ. рук. Морщихин С.А.)[1126], где играют очень плохие актеры, например, какой-то Хавский, бывший учитель фокстрота. А Лешков, Нелидов, Новский, Студенцов, Железнова за бортом, не приглашены.
Ругали все на чем свет стоит Управление по делам искусств. Мичурина повторила старую остроту, что управление поделом искусству.
Не обошлось без угощения: сервирован был чай без сахара, но с четырьмя кругленькими песочными сладкими печеньями. Затем, также на подносе, рюмки с витамином С, черносмородинным. При уходе все получили по бутылочке витамина. Он замечательно вкусный.]
21 февраля. Дом ветеранов сцены. Какая красота кругом. Благодарю Бога, что я могу еще видеть и чувствовать эту красоту, несмотря на все увеличивающуюся слабость и усталость. Около шести часов пошла на мостовой телефон[1127]. Солнце только что село. Небо с закатной стороны перерезано малиновыми расплавленными тучками-полосками. А с восточной стороны небо сиреневое, чуть-чуть тронутое розоватыми, прозрачными, как туман, облаками. Из одной трубы идет желтый, топазно-опаловый дым; на сиреневом небе и этот дым, и черное кружево деревьев, и черные фигурки людей, идущих через Неву по сиреневому снегу, так божественно прекрасны, что дух захватывает. Сейчас, вечером, вышла в сад – звезды зажглись, тишина, крыши занесены снегом. Вот здесь, под этим небом и звездами, захотелось молиться, помолиться за себя, за всех близких, за Васю, нелепого Васю, чтобы он обрел себя, свое лицо, которое в живописи есть, и очень яркое.
А в церкви я не была давно (по-настоящему); не хватает силы и подъема сил душевных. Зашла 18-го, в день рождения Аленушки, не в силах была дождаться конца обедни, чтобы отслужить панихиду.
Если бы я могла прожить здесь безвыездно месяц, я бы поправилась, собралась с силами.
А принуждена ездить через день, а скоро надо будет ездить и ежедневно. Кляча догнала свой клок сена, но за эти месяцы погони выбилась из сил.
Добилась своим упорством первой категории карточек для нашей кукольной группы и тем самым зачислена на работу в Дом Балтфлота.
Но этот дом производит на меня удручающее впечатление, совершенно обратное Дому Красной армии. Никакой внутренней художественной творческой работы; просто эксплуатация готовых концертных бригад, которые все недовольны руководством. Валерий Попов носится как угорелый, за два месяца я не могла добиться от него получаса разговора по вопросу театра. Я ни разу не видела, чтобы он говорил с кем-либо из работающих там артистов по вопросам художественного качества. А он человек очень неглупый и культурный.
Вот и говори про евреев – в ДКА все Фаянсоны и Подкаминеры, конечно, на гораздо большей высоте. Там есть руководство, там есть подъем духа и сил и творчества. Пример – Кочуров. Там забота о своих работниках.
Я очень давно не писала своих анналов. Не писала и писем – сил не было. В комнате холодно, темно.
И силы падали; все сильнее ощущаю недоедание, голод; все труднее и почти невозможно «перемещать внимание». Нет своих внутренних жиров, которые помогали в прошлом году. И кажется, что не хватит физических сил пережить эту зиму.
23 января – я ночевала у Натальи Васильевны – у нас в квартире вылетели почти все стекла. Бомба упала в дом 20 по Фурштатской. Ухнул мой уют. За ночь цветы замерзли. Скоро стекла заменили тонким картоном, положенным в несколько рядов, вмазали его, – но согреть комнату невозможно. Стала ночевать в столовой, а с 6 февраля перебралась на Петровский остров[1128]. У меня отдельная небольшая комнатка в два квадратных окна, в ясные дни залита солнцем с утра до вечера. Тихо, уютно, тепло. Маленькая, круглая печка; топлю ее сама, дров приносят вволю. Так бы сидеть, лежать, читать, что-то шить для успокоения нервов, писать, рисовать и никуда не ездить. Увы!
Пищи здесь не хватает, надо раздобывать что-то добавочное. Надо добывать, зарабатывать деньги. Дают только в 2 часа обед из двух блюд; сегодня, например, суп с лапшой, вкусный, густой, две полных тарелки, одна поварешка рисовой густой каши с изюмом. Это все на весь день. Утром и в 6 часов можно брать кипяток, варить на плите в кухне свое кофе, чай, какао. 500 гр. хлеба.
Все ветеранки что-то продают; у старых актрис есть платья, деньги. У кого их нет, шьют, вышивают, спекулируют, крутятся, чтобы добывать себе крупу, масло и т. п.
У меня ни платья, ни денег. Я очень голодаю, мучительно. Не стоит об этом думать.
Вчера объявили по радио, очень торжественно, что всем группам населения прибавляют по 100 гр. хлеба: рабочим 600, служащим 500, иждивенцам и детям 400. Но здесь говорят, что Дома ветеранов эта прибавка не коснется. На рынке, этой бирже ценностей, хлеб сегодня упал в цене до 20 р. 100 гр., картошка 25 р. А вещи повысились в цене.
Актриса Парикова потерпела на этом сильный ущерб. Она скопила полтора кг хлеба, пошла сегодня на рынок продавать, – никто не хотел покупать, еле продала по 200 р. кг. Красноармейцы продают по 15 р.
Что было за это время? В 20-х числах января, в ленинские дни[1129], немцы начали усиленно нас бомбардировать, возобновились налеты, от которых мы отвыкли. С 23-го я ночевала у Натальи Васильевны, чтобы поработать при свете и в тепле (привезла свое белье). Первый вечер прошел спокойно. Завели патефон и Н.В., Машенька Филиппова и Верочка (племянница няни Лозинских) пустились в пляс – фокстрот, вальс, даже я провальсировала с М.Н. Бабуси пустились в пляс.
Вечером 24-го часов в 7 я прилегла и задремала; проснулась от сотрясения всего дома и страшного грохота. Фугасная бомба упала на Ординарной улице, пронизала шесть этажей, сделав огромную выбоину; дом горел трое суток. Наутро я пошла за хлебом. Улицы были полны пожарных машин, везде разбитые вдребезги окна.
Бармалеева и Ординарная полны дыма, мостовая – сплошные ледяные торосы. На выбитых окнах дымящегося дома сталактиты, огромные ледяные сосульки. И мороз в 28° с морозным туманом и инеем.
[Я прожила в Доме ветеранов сцены два месяца. Пока я там жила, на телефон приходилось ходить в будку сторожа на мосту, домашний был испорчен. В этой будке жила сторожиха, богобоязненная простая женщина средних лет.
«Скучно здесь очень, конечно, – рассказывала мне она. – Я бы не выдержала, ушла отсюда, если бы не красота кругом. Вы посмотрите: утром ли, днем ли, вечером все по-разному, снег сейчас розовый, потом лиловый».
Я заметила – никогда так остро люди не воспринимали природу, как в блокаду.]
28 февраля. Как все субъективно. Голубев А.А. был на концерте Юдиной 24-го, она замечательно играла Баха, Бетховена («Appassionata»). Голубев остался разочарован: «Я не мог видеть этих людей в пальто, валенках; ободранные люстры, Юдина плохо играет Шопена… больше не пойду в филармонию».
Его отталкивает то, что меня трогает. Холодно, голодно, и Юдина играет, отогревая руки у стоящей около нее на стуле электрической печки. А мы в шубах и валенках идем ее слушать и возвращаемся домой в кромешной темноте. Концертантке тоже не полагается никакого транспорта, она пешком идет в «Асторию».
Бедные, маленькие людишки, двадцать месяцев сидящие в блокаде, перенесшие все ужасы этого времени, имеют мужество, а главное, имеют желание слушать одухотворенную игру М.В. Преклоняться перед этим надо, а не быть шокированным.
Шла по Крестовскому мосту. У того берега на старой барже на поперечных высоких стойках из длинных бревен поставлен дом, бывший вагон с трубой, в три окошка. Он стоит как-то набекрень на юру, но из железной трубы идет дым, значит, там живут, греются, что-то варят. И этот домишко мне показался каким-то аллегорическим изображением нашей теперешней жизни. Жизнь quand même[1130], несмотря ни на что; жизнь на юру, голодная, холодная, среди людоедов и тупых бюрократов советской марки вроде Рачинского.
Если московские барыни, уезжая из Москвы в 1812 году, оставляя насиженные дома на поток и разграбление, делали исторически правильное дело (не помню, кто это сказал, Л. Толстой или Ключевский)[1131], то, пожалуй, и наши бабы, домхозяйки, таская дрова, скалывая лед, отвозя своих мертвецов в морг, сажая огороды, ругаясь и огрызаясь, но не уезжая из Ленинграда, тоже поступали исторически правильно.
Жизнь – несмотря ни на что.
11 марта. Не знаю, откуда берутся силы. Вчера, например: переночевав в городе, с 7 часов складывала и зашивала посылки детям. По радио передавалось, что последний срок сдачи – 8-го, потом продлили до 9-го. Я узнала об этом очень поздно. Надо было собрать все, что возможно, найти сапоги. В понедельник 8-го З. Лодий снабдила меня целой массой хлеба, около 700 гр., я думаю. Они обе получили три рациона сразу, т. е. 2 кг 400 гр.
В тот же вечер я приобрела сапоги за 800 гр.; другие купила за 140 рублей. К 8-му ничего не было готово. Узнала, что отсрочено до 9-го. Целый день пересматривала свои и бабушкины вещи (да простит меня Бог) и так устала, что уже двинуться никуда не смогла. Совсем не смогла. Значит, вчера зашила посылки, повезла на санях по наполовину высохшей мостовой на Московский вокзал. Не приняли. Повезла назад, втащила сани с посылками по лестнице. Пошла к бутафору с намерением после ехать на Петровский остров. Вышла от него, почти темно, восьмой час; не хватило мужества путешествовать в такую даль. Осталась ночевать в своей бездомной квартире. Топилась печь. Анна Ивановна сварила мне кашу, напоила кофе. Сегодня в половине 10-го отправилась в гороно к некоему Ратнеру просить, чтобы приняли посылку. Нельзя. Я заплакала немножко нарочно и вообще старалась разжалобить. Меня поддерживала подошедшая гражданка в морской шинели, фельдшерица, пришедшая по льду с какого-то далекого форта за Кронштадтом. Посылала посылку внуку. Ратнер долго был непреклонен; проплакав полчаса вдвоем, мы его разжалобили, и он велел прийти на следующее утро к 9 часам. 12-го посылки приняли. Потом домой за куклами и тряпками, пообедала, переписывала ноты – и в ДКБФ