[1132]. И уже потом на свой остров. Приехала около 6 часов. Пообедала, затопила печку, стирала носовые платки и шарф, и вот сейчас 9½ вечера, буду ложиться спать. По-моему, für eine alte Dame leiste ich sehr viel[1133].
А. Гензель оказалась страшной дрянью и склочницей. Надо выпустить спектакль и постараться от нее отделаться. Но занятно, когда человеческая сущность так быстро обнажается. Как будто чистишь мандарин.
14 марта. Перечитываю опять Евангелие от Матфея. VIII глава. Рассказ о бесах поразителен еще и своим окончанием: бесы изгнаны, больные исцелены, но жителям так жалко своих свиней, что они просят Иисуса покинуть их страну. Свиньи дороже всего.
Была у Марии Неслуховской. Очень много говорит, не ожидая реплик: «Война – классовая. В социалистической Германии земли всем хватит, тесно не будет».
17 апреля. Вышла вчера на набережную около 8 часов вечера с 12-й линии и остановилась. Весь противоположный берег Невы залит закатным солнцем. Окна сияют, как расплавленное золото. Верхний тамбур Исаакиевского собора переливается, как огонь маяка, больно глазам. Английская набережная[1134], Адмиралтейство, Зимний и дальше – все горит. Трамвай не шел, пошла пешком через Николаевский мост[1135]; закат догорел, набережные потускнели. Нева ходила ходуном и отливала синей сталью и голубым перламутром. А по зелено-голубоватому небу розовым пламенем горел разметавшийся костер легких облаков. Дух захватывает от этой красоты.
Но жуткий обстрел. Я долго не выходила из ДКБФ, не могла идти домой из-за бомбардировки, казалось, очень близкой.
Ночью налет. Уже вторая ночь такая. Первую я проспала, и тогда бомбы не сбрасывались в нашем районе, а вчера тревога началась около 10, мы все сошлись в ванной после первого сотрясения дома, т. е. брошенной где-нибудь неподалеку бомбы. Зенитки грохотали, бомбы где-то падали, потряхивая изредка и наш дом. Я захватила сковороду с горячими, поджаренными на сале сухарями, кофе, говорю: надо же доесть, пока не убили, обидно оставлять такие вкусные сухарики, на том свете о них пожалеешь. Ольга Андреевна страшно хохотала.
До чего утомительно чувствовать над собою – скоро будет уже два года – эту постоянно летающую над тобой, над мирным прекрасным городом слепую и бессмысленную смерть. Утомило и надоело.
Что сейчас делается, мы не знаем. Слухи такие: Гитлер сосредоточил большое количество дивизий под Ленинградом, эти налеты – отвод глаз, он производит переброску войск – откуда, куда?
Другие слухи: в Москве заседают англо-американцы, и Сталин сдает им в аренду Ленинград на 25 лет!!!?
Хрен редьки не слаще.
А с юга ни слуха ни духа!
Обедаю сейчас в Союзе писателей, прикрепилась на рацион и свет увидела. Кормят неплохо, и хватает на весь день (приблизительно). Притом хлеба я съедаю в день 900 гр.! 600 – паек, и почти ежедневно 300 гр. в Балтфлоте. И мне этих 900 гр. только-только. Вот что значит длительное истощение. Сегодня обедала за одним столиком с Германом Ивановичем Матвеевым. Считался он в 35-м году подающим большие надежды талантливым советским молодым автором, чуть ли не партийным. Моя femme de lettre[1136] Иоаннисян говорит о нем пренебрежительно: он, дескать, никак не котируется, никто не знает, что он пишет, видят его только в столовой.
Он меня спросил, какое у меня внутреннее ощущение: переживу я войну или нет? С этого начался разговор. «Мне пришлось за прошлый год убедиться в том, что еще очень многое недоступно нашим мудрецам. Говорил с учеными. Один физик, ученый, сказал мне, что вся его экспериментальная работа, все опыты убеждают его в присутствии высшего существа. А чего я только не пережил, шесть раз сталкивался со смертью лицом к лицу. Сидел четыре месяца в тюрьме за обмены на продукты, т. е. за то, благодаря чему я и моя семья живы. Из тюрьмы рано утром нас вели в суд (или обратно, не помню), меня и аптекаря-еврея, который был главным виновником. Идем мы по мосту, и я думаю: уже пять раз судьба меня спасала, неужели на этот раз она отвернется от меня? И вдруг всплеск воды, шум, еврей прыгнул с моста в Неву и утонул. Дело было прекращено за отсутствием виновного. Чего-чего я <только> не делал, чтобы прокормиться. Мастерил буржуйки, сделал их семьдесят штук. Изобрел особый вид коптилок со стеклышками, благо гильзы…»
И Матвеев угостил меня папироской очень приличного вида, с картонным мундштуком, как у покупных гильз.
Я проболела, т. е. пролежала, дней пять, с 11-го, но больна я была до этого уже с неделю; знобило, кашляла отчаянно, и, съездивши на Петровский остров за вещами, вернее для того, чтобы освободить комнату, я легла костьми.
Теперь без ужаса не могу вспомнить свои хождения пешком с Рыбацкой улицы в ДВС[1137] по лужам, снегу, гололедице, ежедневно, неукоснительно в течение двух месяцев. И ходила без утомления, с удовольствием, даже любуясь рисунком деревьев на закатном небе.
Один вечер был особенно хорош. Уже взошла луна и розовым светом освещала белые стволы берез вдоль Ждановки и полупрозрачный лед.
В тот же вечер, кажется, я и провалилась около нашего дома выше щиколотки под лед. Ноги закоченели, но я рысью добежала к себе, надела валенки, согрела быстро ноги, напилась чаю, и дело обошлось тогда без простуды.
Опять завыла сирена. О, Господи!
6 мая. Устала. Все устали. Слышишь ото всех: приговоренных к смертной казни приводят в камеру для смертников на 24 часа, а мы в этой камере уже два года.
17 мая. Наша жизнь похожа на grand guignol. Утром, просыпаясь, я говорю себе: еще жива!
Целые ночи, целые дни тревоги. Бросают бомбы, обстреливают, рушатся дома; сегодня он, а завтра я. И все время деревянным молотом по голове. Все зеленеет, скверы – одна красота, нежная, юная. А немец сыплет смерть.
Сегодня был просмотр репертуарной комиссией нашей работы. Нашли, что работа профессиональна и художественна, коллектив надо оформить, такой театр нужен, и надо как можно скорей начать работать. Но пьесу Тевелева надо снять. «На данный отрезок времени» она не подходит. Кончится война – ее можно будет играть как пример морального разложения немцами молодежи. Но сейчас показать Фрица, который просит хлеб у русской старухи, нельзя; добродушных и сентиментальных немок нельзя.
Загурский нас передал Военно-шефской комиссии[1138], которая возглавлена двумя еврейками – Тагер и Межерицкой. Особенно неприятна первая.
И, кажется, обе имеют против меня зуб.
Чтобы избежать моего сотрудничества, на котором настаивал еще прошлым летом Загурский, они пригласили Лиду Семенову организовать театр. То, что они показали, по словам Горяинова, было совсем безграмотно.
30 мая. Я себя ощущаю сейчас игроком или алкоголиком, который после долгого воздержания махнул на все рукой и запил или просаживает за игорным столом последнее. Я что-то продаю, меняю на продукты и ем, ем, как будто эти крупа, масло неистощимы. Так хочется поесть à sa faim[1139], досыта, что никакие умные доводы не останавливают. Смешно со стороны на себя смотреть. Сварила сейчас пшенной каши на вечер и завтрашнее утро и съела в два приема сегодня вечером. И тому осуждающему голосу говорю: а ты поголодай-ка два года так, что и утром и вечером голова кружится, да поработай так, как я, старуха, работаю, тогда и говори.
За первомайскую водку ½ л. получила 3 килограмма крупы (1 рис, 2 пшено). За присланную Юрием цитрусовую настойку – 300 гр. шпика и 250 р. денег. Вчера Надежда Карловна привела свою приятельницу, которая берет гусевский диван[1140] и маленькую кушетку, этажерку и кресло цельного красного дерева, стиль Александра II, куплены мною в Детском – за 1000 рублей. На эти деньги это звучит прилично. На продукты же это – ½ кг сливочного масла и 1 кг крупы. Покупательнице эти четыре предмета обойдутся от силы 20 рублей. И я продаю, т. к. нужно масло. За любимое мое бюро она предлагает 1 кг масла и 3 кг крупы. Это по рыночным ценам 2500. И как-то очень обидно и не хочется. А есть надо и хочется.
Сейчас поздравила Н.С. Тихонова по телефону с орденом «Отечественной войны». «В моем лице хотели отметить работу всех писателей…» На что я ему сказала, что я с этим согласиться не могу, так как из всех настоящих писателей он остался один стоять на часах в Ленинграде, все остальные уехали. Он один на боевом посту делает очень большое дело. На что он очень скромно ответил: «И вы, и я, и все ленинградцы, мы все стараемся делать все, что в наших силах».
Опять завыла сирена. 12½ часов ночи. На Фурштатской где-то недалеко есть своя сирена, которая вопит отвратительно громко и ночью будит меня.
Когда слишком близко и громко стреляют зенитки, я прячусь за буфет, это «психологическое» бомбоубежище.
Как отвратно воет.
Вчера я разбила зеркало от того маленького туалета, который я когда-то купила в Детском и подарила Алене. Неужели умру, не дождавшись конца, не перевернув страницы, не прочтя продолжения истории?
А что с девочками будет?
[В мае 43-го года Богданов-Березовский вернулся (прилетел) из Москвы и привез мне письмо от Юрия Александровича. Это письмо начато было в феврале. Несколько раз он за него принимался и наконец закончил в мае. Очень витиевато просил о разводе. Дескать, он умрет, конечно, раньше Александры Федоровны, на нее ляжет обязанность воспитать сыновей, пора прекратить то ложное положение, которое создалось и от которого она страдает, и он посылает мне разрешение на развод и даже, если я захочу, на сохранение его фамилии. Я пошла к нотариусу и послала ему мое разрешение на развод. Молоденькая девушка, регистрировавшая этот документ и ставившая необходимые печати, сочла своим долгом уговаривать меня не разводиться. Послала и ответа никакого не получила.